Всё утро мы спотыкаемся на льду, сбиваем друг друга с ног, от бесконечных падений наши тела покрываются синяками, к тому же в моих ступнях поселяется непреходящая жгучая боль. Потом Сыма И ведет нас в столовую на обед, лицо его мрачнее туч, затянувших небо. Не знаю, чего он ожидал. Мы – дуэт, который вчера чудовищно, невиданно изуродовал Красную Птицу. Как мы можем улучшить свое взаимодействие меньше чем за сутки?
– Неужели так сложно работать вместе? – ворчит Сыма И, когда мы несем металлические подносы с жирным супом и стир-фраем[12] к столу. – Клянусь, вы худшая пара из всех, что я…
На него натыкается спешащий рабочий.
Я успеваю уловить момент, когда поднос Сыма И накреняется, но сделать ничего не могу. Миска с супом из яиц и помидоров переворачивается. Оба участника столкновения вскрикивают, однако восклицание стратега переходит в вопль, когда горячий суп пропитывает ткань его мантии. Содержимое миски расплывается на полу испускающей пар лужицей.
Сыма И сыплет затейливыми ругательствами – я таких и вообразить не могла. Рабочий извиняется, бесконечно кланяется, сложив ладони перед собой и тряся ими снова и снова.
– Р-р-р. Идите ешьте, а мне надо переодеться, – недовольно бросает нам стратег и устремляется прочь, суп капает с подола его мантии. Рабочий семенит за ним, как перепуганная крыса.
Я лишь моргаю, провожая взглядом резво уносящуюся фигуру. Но при нас остались два солдата. Они садятся с нами за пустой стол.
В создавшейся ситуации я не знаю, кого они охраняют: народ от нас или нас от народа.
Я сосредотачиваюсь на переполненной тарелке с рисом и овощами, игнорируя летящие в меня взгляды смертельной ненависти. Намеренно не смотрю в сторону экрана, на котором, как я обнаружила во время завтрака, каждые несколько минут появляются напоминания о недавно погибших пилотах. У меня мелькает мысль попросить Сыма И убрать оттуда Ян Гуана, но я не хочу, чтобы стратег знал, в каком ужасе я на самом деле пребываю. И столь заметное нарушении традиции, скорее всего, разозлит людей еще больше.
Я запихиваю в себя еду как можно быстрее, когда за соседним столом вспыхивает спор.
Я внутренне сжимаюсь, но, к счастью, это не имеет никакого отношения ко мне. Один из пилотов кричит о невозвращенном долге, а другой отвечает первому, что он «плохой друг».
По столовой проносится волна гиканья и свиста.
– Драка! – восклицает кто-то со смехом.
– Драка! Драка! Драка! Драка! – присоединяются остальные.
Спор накаляется, как вок, в который плеснули масло.
Наши солдаты приходят в боевую готовность, их руки напрягаются. Я начинаю глотать большими кусками, почти не жуя. Хочется поскорее выбраться отсюда, прежде чем…
Нанесен первый удар.
Половина народу в столовой вскакивает на ноги, взрываясь одобрительными воплями. Скрипят отодвигаемые столы, когда зеваки бросаются к дерущимся. Топот ботинок – как гром, обрушившийся на крепкую крышу. Я отодвигаюсь на край скамейки и прижимаюсь к засаленной стене, сжимая в руке палочки для еды.
Солдаты вскакивают и начинают расталкивать толпу, опасно приближающуюся к нам. Пилот в желтых доспехах-Земля делает шаг назад, смеясь.
Он замечает меня и Ли Шиминя. Улыбка превращается в гримасу. Он переводит взгляд с моего партнера на меня, потом на пустые сиденья рядом с нами.
«Не надо!» – мысленно умоляю я.
Он садится рядом со мной, и я едва успеваю сдержать вскрик. Его дух-доспехи в основном представляют собой золотистую сетку, тянущуюся поверх рукавов контактного комбинезона и плеч белого плаща, но перчатки и ромбовидный нагрудник цельные. Похоже, пилот класса «Граф» – низший ранг Железной Знати. Его дух-давление наверняка «всего» тысячи две.
Но как бы я и Ли Шиминь ни превосходили его в этом отношении, мы ничего не можем сделать без собственных доспехов.
–
Ли Шиминь, не реагируя, жует ростки фасоли.
– Должен сказать, морда у тебя более… дикарская, чем я представлял. – Пилот наклоняется над столом, посмеиваясь. Собачьи уши на его золотой короне встают торчком по команде ортеза из дух-металла, вживленного в его позвоночник. – А ну как развернешь Красную Птицу и разломаешь Стену, чтобы впустить сюда своих жунди?
Я забываю глотать рис и стручковую фасоль.
В моей голове возникает воспоминание – не мое, а то, что я подсмотрела в ментальной реальности Ли Шиминя. Как он, под постоянной угрозой ударов током, кладет кирпичи, чтобы укрепить Великую стену.
Желчь разливается во мне со скоростью лавы.
Мне следовало промолчать. Я бы и промолчала, если бы Ли Шиминь защищался.
Но он продолжает жевать, не поднимая головы.
Я проглатываю обжигающую еду и громко произношу:
– Он уже побывал в десятке битв и не сделал ничего такого. И к твоему сведению, гений, он работал на Стене.
