Я поднимаюсь, воспаряю над коллективной бранью. Столько усилий приложено, чтобы помешать мне комфортно существовать в моей собственной коже, и все впустую – я здесь, я делаю что хочу с парнем, которого мне никто не назначал. И это меня не пачкает. Это не разрушит меня. Это не похабно, не грязно и не стыдно.
Стыд – вот их излюбленное орудие. Инструмент для разложения меня изнутри, пока я сама не поверю, что готова принять любую подачку, которую они бросят под мои стянутые бинтами ноги.
Не вышло.
Несмотря на все их усилия, я считаю, что заслуживаю счастья.
Всё, чем они сковывали меня, я обращу против них. Мой внешний облик – это иллюзия, чтобы привлекать к себе их интерес. Моя декадентская распущенность – это наживка, чтобы возбуждать их негодование. Мое совершенное партнерство – это ложь, чтобы подпитывать их одержимость.
Сама сила их осуждения и ненависти сделает меня непобедимой.
Холод металла в воздухе. Вкус ржавчины на языке.
Грязный свет. Темные углы. Тяжелый железный стул, кожаные ремни, которыми стянуты мои руки. Мясо и кровь проигранной борьбы под моими ногтями.
– Вообще-то, сынок, до такого могло бы и не дойти. – Возвышающаяся надо мной фигура держит в руке бутылку с пойлом.
Солдаты раскрывают мой рот и всаживают между зубами металлические пластины с острыми как бритва краями. Кровь течет мне под язык. Резиновая трубка впихивается глубоко в глотку. Я давлюсь, кричу, пытаюсь откусить ее, выплюнуть, но она сидит как влитая. Только больше крови течет.
Ань Лушань натягивает мою цепь. Его жирные руки наклоняют бутылку и выливают пойло в воронку. Буль-буль-буль – этому нет конца. Обжигающее пламя расходится по всему телу. Я даже не могу умолять этого подонка остановиться. Не могу дать задний ход и подчиниться. Не могу попросить его убить меня.
Я сделаю все что угодно, чтобы остановить это. Но пламя все жжет, и жжет, и жжет…
Я вздрагиваю и с криком вырываю себя из сна. Проходит несколько секунд, прежде чем включаются зрение, слух и обоняние.
Простыня, сияющая в лунном свете. Тепло Ичжи вокруг меня. Городские огни где-то далеко под балконом. Ни Ань Лушаня, ни железного стула. Трогаю горло, двигаю подбородком, заглатываю большие порции воздуха.
– Что с тобой? – шепчет Ичжи, приподнимаясь на локте и моргая спросонья.
– Ничего, всего лишь… – Язык пересыхает. Холодный ужас растекается по венам, тем самым, что несколько мгновений назад разносили жидкое пламя.
Всего лишь кошмар?
Или…
Отбрасываю шелковое покрывало и пододвигаюсь к своему креслу, стиснув зубы от боли, но я слишком взвинчена, чтобы соблюдать осторожность. Ичжи вскакивает, помогает мне, сыплет вопросами, но я не дам ему ответов, пока не получу их сама.
Короткая поездка по коридору приводит меня к комнате Шиминя. Трясу латунную ручку. Заперто.
Колочу в дверь, пока в щели под ней не загорается свет и не раздается звук приближающихся тяжелых шагов.
Клик.
Янтарный свет бьет мне в лицо, вынуждая зажмуриться. Потом в нем проявляется Шиминь – глаза заспанные, короткие волосы торчат во все стороны.
Вопрос, который мне нужно задать, рвется из меня, но все же застревает в гортани. Я не могу его выговорить. Не могу сделать кошмар реальностью.
– Что происходит? – Шиминь силится держать глаза открытыми.
– У меня… мне приснился сон, – говорю я, надеясь, что он закатит глаза и захлопнет дверь перед моим носом. – Меня привязали к железному стулу. Раскрепили рот бритвами. Засунули резиновую трубку в горло. Ань Лушань стал заливать…
Дикая паника наполняет глаза Шиминя.
– Прекрати!
У меня холодеет все тело.
– Они
Ладонь Ичжи, который стоит около меня, взлетает ко рту.
В моем мозгу словно рушится некий барьер, и разум наводняют чужие воспоминания. Я вижу, сколько раз Шиминю пришлось пройти через это, чтобы его подсадили на алкоголь. Вижу, как они скрутили его волю, добившись того, чтобы он сам хватался за бутылку. Ощущаю горячий, мучительный туман дней и ночей, проведенных на холодном полу карцера.
Мое лицо пульсирует от какого-то едкого чувства, одновременно слишком горячего и слишком холодного.
Шиминь смотрит сквозь меня, словно мыслями он где-то в другом месте. Затем встряхивается и пытается закрыть дверь.
Я хватаюсь за нее обеими руками.
– ПОЧЕМУ ТЫ НАМ НЕ РАССКАЗАЛ? – кричу я.
– А это имеет значение? – с неожиданной резкостью огрызается он из-за наполовину закрытой двери.
– Да! Это означает, что ты боролся с военными упорнее, чем я думала!
Другие образы мельтешат в моей голове, образы, от которых я в свое время отмахнулась. Стилет из книжных страниц. Заточка, сделанная из стекла его собственных очков.
– Боролся, – горько усмехается он. – Вся моя борьба не вернет их обратно!
В желудке все переворачивается, я едва успеваю сдержать позыв к рвоте.
– Мне жаль… – Мой голос прерывается от подступающих рыданий. – Прости меня! За все мои нападки…
