— Знаешь, с пианино я смогу помочь. Можно найти не новое, но исправное. Все-таки подешевле обойдется. Теперь насчет поступления. Если хочешь, я могу летом — за отдельную плату — подготовить Риту. И тогда она поступит в сентябре сразу во второй класс.
— Давай, — согласилась я, — сколько заплатить?
— Пятнадцать рублей в месяц мне хватит, и заниматься будем каждый день.
— А можно сюда приходить?
— Да, пусть сюда приходит три раза в неделю в десять утра.
— Хорошо, — кивнула я, — спасибо тебе огромное! Только придется месяц пропустить. Мы в июле в отпуск уедем. Как с этим быть?
Мария Сергеевна вздохнула:
— Тогда сложнее придется. Но ничего, будем решать проблемы по мере их поступления. А вы молодцы — в отпуск ездите!
— Да я же на железной дороге работаю, билет мне и ребенку бесплатный.
— Вот оно что! А я и не знала! Ты же вроде где-то в коммунальном хозяйстве работала.
— Ну, это давно было, — улыбнулась я, — потом по специальности устроилась.
— Да, помню, у тебя же диплом железнодорожного техникума. Господи, как же давно мы не виделись!
И мы еще раз крепко обнялись.
Что ни говори, а подруги у Альбины замечательные!
По пути к дому, мы увидели деда, который возвращался из магазина с сеткой, через которую виднелись нехитрые продукты: молоко в треугольных цветных пачках, хлеб, молочная колбаса.
— Ну как музыкальная школа? — поинтересовался он. — Удалось что узнать?
— Я буду ходить по утрам на подготовительные занятия, а в сентябре поступлю во второй класс, — похвасталась Ритка.
— Молодец какая, — похвалил дед. — Слушай, Альбина, ты иди домой, а мы с Риткой прогуляемся к морю, хорошо?
— Да, идите, — согласилась я, — давай мне сетку тогда.
Я посмотрела им вслед. Ритка весело шла вприпрыжку рядом с дедушкой. Слышался ее удаляющийся голосок:
— Деда, давай еще в книжный зайдем, ладно?
Я поднималась на третий этаж со своим неудобным грузом. И кто придумал эти сетки для продуктов? Ручки жесткие, в ладонь впиваются не хуже бритвы. Острые края молочных треугольников норовят вылезти наружу и зацепиться за одежду. Да и вообще, почему окружающие должны свободно обозревать, что я несу домой?
Кстати, об окружающих. Откуда-то сверху доносился незнакомый монотонный голос. Кто-то из соседей болтает на лестничной площадке?
Возле двери нашей квартиры топталась какая-то девица в синих джинсах и нежно-розовой блузке, обрамленной рюшами по вороту и рукавам.
— Мама, открой мне, — повторяла она одно и то же явно нетрезвым голосом, — мама, открой дверь, это я, твоя Олечка.
Я тихонько поставила сетку с продуктами на подоконник. Так это, стало быть, Олечка! Явилась — не запылилась!
Это ж как надо насинячиться, чтобы стоять тут под дверью и звать покойную маму! В том, что Олечка прекрасно знает о смерти матери, я даже не сомневалась. Уж такое ей точно сообщили. Другое дело, что она, скорее всего, не смогла приехать на похороны, вот и не понимает до конца…
Девица умолкала на пару секунд, потом начинала свою песню по второму, третьему кругу:
— Мама, открой, пожалуйста, мама…
Ну все, хватит с меня этого представления!
— Мама умерла! — самым свирепым и вызывающим тоном сказала я в спину девице. — Пока ты за границей прохлаждалась, а Володька с молодой женой жизни радовался!
Девица охнула, медленно обернулась и увидев меня, потеряла равновесие. Не совладав со своим расслабленным пьяным телом, она рухнула и проехала на заднице вниз на несколько ступенек.
Я стояла у подоконника, не шелохнувшись. Принципиально не буду помогать ей подняться. Она давно уже в моих глазах упала, и не только с лестницы.
— Сестренка, прости меня! — Олечка сидела на ступеньке и размазывала по щекам пьяные слезы. — Я так тебя обидела!
— Зачем ты сюда приперлась? — спросила я сквозь зубы, глядя на нее самым злобным взглядом, на какой только была способна.
В ответ послышались виноватые всхлипывания. От омерзения меня чуть не перекосило. И это взрослая тридцатилетняя (или сколько ей там, двадцать восемь?) женщина? Вся в соплях, сидит на грязной ступеньке в подъезде, и даже в родительский дом ее не пускают.
Хотя, если быть честной, вид она имела достаточно фешенебельный. Хорошо одета, со свежим маникюром, с прической а-ля Мирей Матье. Даже в таком нетрезвом состоянии она производила впечатление стильной ухоженной женщины. Ну еще бы — замужем за офицером!
Олечка вдруг вскинула на меня свои светло-карие пронзительные глаза с аккуратно накрашенными ресницами.
— Я жуть как виновата и перед тобой, и перед Димкой…
А то я не знаю!
— Я всю жизнь тебе завидовала, — призналась она, — у тебя и фигура была прекрасная, и характер. И Димка у тебя был. Такой парень завидный! А у меня ничего этого не было. Грудь маленькая, талии нет, ножки — как у козы рожки. А тут, — она тяжело вздохнула, — звонит Димка и просит тебе передать…
— Меня что, дома не было?
