Лифт заработал, из-за чего мальчишка невольно дёрнулся и затем повернул опущенную голову вбок, прислушиваясь к тихому гудению. Ознаменовало это гудение лишь одно — у молодого железного гости. Пусть его посадили на цепи всего несколько часов назад — к этому времени он успел вдоволь покричать проклятий в адрес всего человечества, поплевать в пустоту под ним и порыдать над несправедливостью, — но мальчик уже понимает, что самое интересное впереди.
Красная лампочка над входом в лифт теперь загорелась зелёным, двери кабины раздвинулись, и из неё послышался хохот двух мужчин.
Паника.
Дыхание ребёнка участилось, сердце забилось в бешеном ритме, а глаза лихорадочно заблестели. Он зажмурился и сжал ладони в кулаки, стараясь успокоиться.
— Сколько ему? — послышался мужской голос совсем рядом с мальчиком. Слишком грубый, явно прокуренный.
— Десять, может, одиннадцать лет — не знаю, — отмахнулся второй мужчина, изучая заключённого взглядом.
— Мелкий ещё. Что-то мне не хочется огребать потом, — хмыкнул он как-то расстроено.
— Да ты посмотри на него, — усмехнулся второй, подойдя совсем близко к мальчишке и, сдавив своей огромной клешнёй его нижнюю челюсть, заставил заключённого поднять голову. — Какой взгляд дерзкий, а? Не пожалеешь.
Они обменялись ещё парой фраз, но Он их не слушал. Он понимает, что с ним собираются сделать. Он понимает, что не может это предотвратить. Но Он не собирается с этим мириться, ведь у каждого заключённого, будь он человеком или железным, в душе теплится надежда на освобождение. Он уверен, что ещё выйдет отсюда. Нужно только потерпеть.
— Я бы и рад, но надо подождать какое-то время. Они там этих таблеток нажрались… — махнул говорящий рукой, нахмурившись. — Я бы на твоём месте не подходил к нему так близко, — критично заметил мужчина и второй тут же отошёл от мальчишки. Он, потеряв единственную опору — ладонь гостя — вновь обессилено опустил голову. — Выветриваться долго будет. Недели полторы, не меньше.
— Если мы не поможем, — засмеялся тот, пнув мальчика в плечо и выплюнув:
— Мы ещё вернёмся, куколка.
Боль? Обида? Унижение? Я ничего не чувствовал.
Даже когда меня пытали, просто «по приколу» ломая мне больше половины костей и просовывая в места переломов раскалённые спицы, прожигая ткани и нервные окончания внутри.
Даже когда на мне, как на подопытной крысе, испытывали какие-то яды, смертельные для человека. Я чувствовал лишь, как горит каждая клетка моего тела, как выкручивает суставы и ломит кости. Как кровь сворачивается и перестаёт циркулировать; как лёгкие раздирает изнутри; как, в прямом смысле слова, варятся в кашу мышцы и органы. Как плывёт сознание, но не отпускает меня, не давая провалиться в болезненную дрёму.
Даже когда эти уроды стали меня насиловать один за другим, пуская по кругу. Ни одна проститутка не похвастается таким богатым разнообразием половых партнеров, какое было у меня. И ведь у каждого моего «клиента» были свои вкусы и предпочтения. Кто-то просто любил грубо и без смазки, одаряя меня лишь скромными оплеухами и укусами на шее или плечах. Кто-то любил сначала — или во время процесса — побить, сломать что-нибудь, вырвать пару лишних вскриков из моей глотки, а, может, и просто что-нибудь вырвать. Один даже решил не трахать меня самостоятельно, а притащил стальную трубу. Округлую по краям такую, блестящую. Ты даже не представляешь, что это — ощущать внутри себя раскалённый докрасна кусок железа. А как это больно — не передать словами. Я не мог дышать из-за гнойных язв в опухшей глотке. Иногда казалось, что у этих ребят совсем нет понятия «мерзко». Вот меня рвали, били, ломали — я весь в собственной крови, рвоте, иногда — дефекации, одежда грязная и рваная, пол во всём этом склизком и отвратительно липком месиве. Убийственный запах желчи вперемешку с запахом крови и сожжённых частей тела вообще стоит отдельных описаний. И меня — такого грязного и противного, несколько уставшего за часы, проведённые вместе с ублюдком, который сделал это со мной — приходит выебать другой, которого ни капли не смущает обстановка вокруг и мой внешний вид, несоответствующий таким «свиданиям».
Даже когда я часами выслушивал гневные монологи моих надзирателей, старающихся меня задеть за самое больное место, разозлить меня, обидеть, высмеять, опустить на самое дно.
Я ничего не чувствовал.
Ни-че-го, понимаешь?
Хотя, помню, был один парниша. Он знал, что со мной делают остальные, и тайком носил мне мизерные отколотые от таблеток крошки. Этого хватало, чтобы излечить себя хотя бы наполовину. Этот надзиратель был ещё совсем молодым парнем, хотя, конечно, вдвое старше меня. Сам он со мной ничего из такого рода вещей не делал, изредка пытался поговорить разве что, но я молчал, как партизан.
Через пару месяцев о его снисходительности ко мне узнали. Что с ним приключилось из-за этого — одному Богу известно, если он, конечно, существует.
