– Мне не кажется, что твой номер в Дипгрейве был похож на клетку, – говорю я. – Ты неплохо устроился.
– Там было не так сурово, как в вашей тюрьме, признаю. – Он меняет тему: – Шакал был довольно противоречивым созданием, преисполненным боли, так ведь? Как и его сестра.
– Тебе повезло, что мы не выбросили тебя в космос после всего того, что ты сделал, – усмехается Севро. – Но поговорим о Виргинии еще. Продолжай. Посмотрим, насколько хорошо твоя скрипка звучит в вакууме.
Аполлоний вздыхает:
– Любезные мои, пускай мы враги, но давайте не будем притворяться, будто мы стая троглодитов, воюющих за огонь. Мы сложноорганизованные существа, сошедшиеся в конфликте на согласованных условиях тотальной войны.
– Ты не сложноорганизованный. Ты чудовище в человеческом обличье, – говорит Севро. – Ты варил людей заживо.
– Людей заживо варил мой брат. Я воин. Не палач.
– Твой брат, ты – какая разница?
Севро смотрит на Аполлония и видит в нем всех тех, кто причинял ему боль в течение многих лет. Он всю свою жизнь страдал от таких, как Аполлоний.
Однажды он простил мне Кассия, поскольку знал: надежда нашего восстания держится на хрупкой вере в то, что человек способен измениться. Подозреваю, Севро боится, что я верю, будто человек за стеклом тоже может стать на путь исправления. Гоблин почти касается меня плечом, словно защищая от заключенного, несмотря на лист дюростекла.
Но суть в том, что он пытается защитить меня от себя самого. Вот почему он сюда пришел.
Моему другу не о чем беспокоиться. Я никогда не доверюсь этому человеку. Кассий жил во имя идеалов. Аполлоний слишком умен и слишком самовлюблен, чтобы жить ради чего-то или кого-то, кроме себя. Но даже это сейчас может быть полезным.
Аполлоний снова вздыхает:
– Пожалуйста, не оскорбляйте меня, заявляя, что вы до сих пор считаете себя единственной в истории безвинной армией. Война превращает ангелов в демонов. Я видел скальпы золотых, висящие на боевых доспехах черных. Город, засыпанный пылью и заваленный мясом. Или ты хочешь, чтобы я забыл о зверствах, которые ты совершил на Луне? На Земле и Марсе? Лицемерие не подобает ни хозяину, ни псу. Особенно тому, кто заключает союз с черными.
– Те, кто это сделал, были наказаны, – говорю я, зная, что это неправда.
Целых два племени ограбили Луну после смерти Октавии и поубивали множество ее граждан как высших, так и низших цветов. Мародеров и убийц было слишком много, чтобы отдать всех под суд и не потерять при этом Сефи. Пришлось идти на компромиссы. Вечные компромиссы.
– Я был действующей силой войны, как и ты, – продолжает Аполлоний. – Мы играли в одну и ту же игру. Я проиграл. Был схвачен. Осужден. И использовал средства, предоставленные мне природой и воспитанием, чтобы уменьшить отупляющее воздействие заключения. Самое смешное – то, что во многих отношениях я в долгу перед вами. – Эти слова заставляют Севро заворчать. – Одиночество может быть лучшим обществом. Видите ли, я столкнулся с опасным выбором, когда предстал перед вашим трибуналом и получил свой приговор. Выбором, который помог мне понять, кто я такой… После того как люди в чистых белых перчатках приговорили меня к пожизненному заключению, кто-то оставил мне в камере шприц, чтобы я стер себя из бытия. Это был не ты, Севро? Ну да не важно. Более трусливые представители моей породы выбрали эту удобную смерть, обнаружив, что их сердца не в силах вынести позора потери империи. Например, ваш покойный друг Фабий. Они поддались отчаянию. Поет ли кто-нибудь теперь их песни? Возносит ли им хвалу?
Он позволяет тишине ответить.
– Я знал, что мой долг перед собственной легендой – выжить в этом испытании. Но все еще был сбит с толку собственными замыслами. Представьте, что я большой военный корабль с полным оснащением. Четыре мачты, мощные дубовые борта и сотня пушек. Всю свою жизнь я плыл по спокойным морям и водам, расступавшимся передо мной благодаря моему великолепию. Никогда не подвергался испытаниям. Никогда не гневался. Прискорбная жизнь, если это вообще можно назвать жизнью. И вот наконец-то буря! Но когда я ринулся ей навстречу, то обнаружил, что мой корпус… прогнил. Между досками сочится вода, пушки разваливаются, порох отсырел. Во время бури я затонул. Твоими стараниями, Дэрроу из Ликоса. – Он вздыхает. – И это была моя собственная вина.
Я разрываюсь между стремлением дать ему в зубы и любопытством. Позволить ему продолжать? Он странный человек, его общество притягательно. Хоть он и был врагом, его яркость очаровывала меня. Пурпурный плащ в сражении. Рогатый шлем Минотавра. Рев труб, возвещающий о его приближении и словно бы приветствующий всех желающих бросить ему вызов. Он даже транслировал оперу, когда его люди обстреливали города.
После столь долгой изоляции он наслаждается возможностью навязать нам свое повествование.
