Замечаю напряжение между ними, откладываю это на потом и смотрю на Кассия. Он не отрывает взгляда от клинка, оставленного Ромулом на подушке. Серафина плюет брату под ноги. Величайшее проявление неуважения на планете, лишенной природной воды.
– Я плачу о мире, где такой червяк, как ты, может отправить в прах такого человека, как Хьорнир!
Марий не встает, чтобы должным образом встретить ее гнев, – лишь вздыхает.
– Неужели я вырастил собаку? – грохочет Ромул.
Серафина краснеет:
– Нет, отец.
– Тогда не веди себя как собака. Твой брат – мой квестор. И он верно несет службу. Я допросил бы Хьорнира сам, если бы был там. – (Серафина с отвращением отводит взгляд от отца.) – Он вступил в сговор с тобой, чтобы нарушить легитимный договор. Он был предателем.
– Тогда и я предательница.
– Да. Ты предательница, – цедит Марий, – строго говоря.
– Мальчик… – Ромул смотрит на сына, пока тот не склоняет голову в знак извинения. Потом обращается к дочери: – Ты нарушила мир. Мир, который защищал наши луны десять лет. Ты пошла против своего правителя. Ты пошла против своего отца. Почему? Что ты искала?
– Правду! – пылко произносит Серафина.
– Какую правду?
– Правду о том, что произошло с нашими верфями.
Кассий настораживается, равно как и я.
Диомед моргает:
– Но что в этом загадочного? Фабий уничтожил их по приказу своей правительницы.
Если сожжение Реи – на совести моей бабушки, то за разрушение верфей Ганимеда ответственности она не несет. Она не отдавала такого приказа. Причины, заставившие Рока Фабия нанести урон этим дальним мирам, умерли вместе с ним. Или нет? Я заинтересованно подаюсь вперед.
– Так ты снова прислушиваешься к фантазиям матери? – вкрадчиво спрашивает Марий. – И как, ты что-нибудь выяснила?
– Нет, – говорит Серафина, опустив голову. – Мама ошиблась.
Я улавливаю едва ощутимое движение губ Ромула, такое легкое, что никто, кроме розовых и человека, воспитанного моей бабушкой, его не заметил бы. Облегчение. Интересно… Он опасался, что она вернется не с пустыми руками.
– Ты так сильно хотела войны? – обращается он к дочери.
– Я хотела справедливости, – говорит Серафина. Но она заметила еще кое-что и будто озвучивает мои мысли: – Почему ты не привез меня в Сангрейв? Почему сюда?
– Вся Ио уверена, что ты выполняешь мое задание, – поясняет Ромул. – Так я сказал. Если совет обнаружит правду, то есть узнает, что ты отправилась в Пропасть по собственной воле, тебя казнят за измену. Я привез тебя сюда, чтобы защитить.
– Но где тогда мама? Почему ее здесь нет?
– Я думаю, ты знаешь почему, – глухо произносит Ромул. – Она использовала тебя, дитя. Она хотела, чтобы ты разожгла для нее войну. Но, как я сказал ей, нельзя выжать кровь из камня. Здесь нет никакой тайны. Никакого заговора. Фабий уничтожил наши верфи. Все остальное – фантазии поджигателя войны. – Ромул отступает от дочери. – И что же мне теперь с тобой делать?
– Позволь мне вернуться в Сангрейв. Позволь мне служить Ио.
Ромул смотрит на дочь, но его взгляд, тяжелый от груза лет, устремлен в прошлое. Он потерял свою дочь-первенца в день триумфа Жнеца. Потерял сына Энея в ходе битвы при Илионе. И теперь он думает, кого еще ему предстоит лишиться. Я знаю это, потому что видел такой же взгляд у Кассия. У обоих лежит тяжесть на душе.
– Если бы я только мог… – говорит он Серафине.
Затем кивает черным в плащах. Они хватают девушку сзади. Она тщетно бьется в их ручищах:
– Отец!
– Будь я сильнее, я предал бы тебя суду совета лун Газовых Гигантов. Но у меня не хватит сердца смотреть, как ты уйдешь в пыль. Ты едва не спровоцировала войну. Ты нарушила закон. Теперь это место – твой дом. Жилые покои обустроены с удобством. Но здесь нет никакого оборудования связи. Никакого транспорта. Ближайший форпост в трехстах километрах отсюда. Сохаи, которых я тут оставлю, обеспечат твою безопасность. Но у них не будет крила. Не будет скорсьютов или радиационной защиты. Если попытаешься уйти пешком, пыль убьет тебя, едва ты пройдешь километр. Такова судьба, которую ты сама выбрала.
Я не знаю этих людей, но мне больно смотреть на семейную драму. Серафина все еще умоляет отца не заключать ее под стражу, а брата – остановить отца. Но ей и правда не стоило рисковать миром.
Диомед выглядит огорченным.
– Или это, или смерть. Мне жаль, Маленький Ястреб. Так должно быть.
Лицо Серафины искажается; в отчаянии от того, что ее предали, она сыплет проклятиями, пока черные выволакивают ее из зала. Мы с Кассием так и стоим на коленях, и меня охватывает тошнотворное чувство: я осознаю, что мы тоже должны кануть в Лету. Все эти недели в камере – и лишь ради того, чтобы встретить тот же конец! Общая участь ожидает меня, Питу, Кассия…
– А что насчет гахья? – спрашивает отца Диомед.
– Они могут быть шпионами Короля рабов, – бормочет Марий. – Допроси их.
Ромул становится перед нами:
– Вы спасли жизнь моей дочери. За это я даровал вам свою благодарность, а мой сын – отсрочку от пыток. По мозолям на ваших ладонях я вижу, что вы люди влиятельные, и потому я удостоил вас вниманием.
