Железный поток. Чапаев полностью

Это полковник Михеладзе — грузинский «социалист», возомнивший себя великим полководцем, эдаким Наполеоном Бонапартом меньшевистской Грузии. В Михеладзе все противостоит Кожуху Таманцы для него лишь «рваные свиньи». Он полон барского презрения к «этой вонючей рвани», как, впрочем, и к безгранично подвластному ему «пушечному мясу» соотечественников. Себя, только себя считает полковник призванным историей отсечь «одним ударом голову ядовитой гадине». В собственном самовозвеличивающем воображении только он «истинный социалист, с глубоким пониманием исторического механизма событий, и кровный враг всех авантюристов, под маской социализма разнуздывающих в массах самые низменные инстинкты».

Неудивительно, что при таком антидемократическом представлении о роли и значении собственной личности «он беспощаден». «Эти, — как подчеркивает писатель в его внутреннем монологе, то есть таманцы, — поголовно все будут истреблены». Под стать эдакой кровожадности, убежденной в своей исторической оправданности, и весь стиль отношения Михеладзе к людям, особенно к тем, кто его непосредственно окружает.

Кожух — сама простота. В ней-то прежде всего и коренится величие его подвига. В Михеладзе — все показное, все — поза, все — актерство. В себе, и только в себе, видит грузинский князь новообретенного «мессию», спасителя своего народа. Он искренне уверен, что только его, и никого больше, история «обязывает к подвигу, к особенному», ко всему тому чрезвычайному и даже сверхчеловеческому, что якобы призван свершить именно он. И это неуемное самовозвеличивание отделяет Михеладзе «от всех — от солдат, которые вытягиваются перед ним в струнку, от офицеров, у которых (по его мнению) нет его опытности и знаний».

Подобные михеладзе — все эти керенские, Савинковы, Троцкие и прочие — не раз возникают в годы революции. Как пена, проступают они на поверхности бурного потока. Неудивительно, что они всегда и при всех обстоятельствах, по меткому наблюдению писателя, демонстративно носят в себе «тяжесть своего одиночества», избранничества, эгоцентристского мессианства, какой бы псевдосоциалисти-ческой фразеологией оно ни прикрывалось.

Поразительна обобщающая сила реалистического искусства. В Кожухе, неповторимо своеобразном Кожухе, не похожем ни на Чапаева, ни на Вершинина из «Бронепоезда 14–69» Всеволода Иванова, ни, скажем, на Осипа Левинсона из фадеевского «Разгрома», мы узнаем множество его соратников, однополчан великой армии революции. Два десятилетия спустя они как бы воскреснут в рядах участников Отечественной войны, людях уже другой жизненной щколы и культуры, но той же революционной идеологии и верности ленинским идеям.

В грузинском же князе и полковнике мы различаем типичные черты случайных попутчиков социализма. Для них, как это обреченно осознает в последние минуты своего бытия сам Михеладзе, нет уже «ни родины, ни матери… ни чести, ни любви…» Суров нравственный приговор, который объявляет художник всем и всяческим михеладзе. Но это приговор истории, и обжалованию он не подлежит.

Конечно, и в этом образе Серафимович воплощает отнюдь не ту или иную конкретно-историческую личность, характерную, скажем, исключительно для меньшевистской Грузии. Писатель совершает нечто большее. Он создает обобщенный социально-психологический тип. Он противопоставляет вожака масс Кожуха их палачу Михеладзе. Пролетарский гуманизм — жестокости произвола. Народность и демократизм — барскому высокомерию, презрению к людям труда. Революционное мужество — панической трусости себялюбца и карьериста.

Особенно опасным для революции писатель считает честолюбие и властолюбие. В авторском комментарии к роману он разъясняет: «У Кожуха на протяжении романа честолюбие постепенно сошло на нет, а готовность отдать себя революционной борьбе выросла в огромной степени. А бывает наоборот: честолюбие разрастается, а желание отдать себя понемногу суживается». В образе Михеладзе писатель показывает конечный результат этого последнего процесса.

В романе Фурманова Фрунзе, Чапаеву, Клычкову и их друзьям противопоставлены глубоко чуждые партии, но пробирающиеся подчас в ее ряды «партбилетчики»— явные и тайные карьеристы. Гневно обличает писатель тех, кто, подобно злополучному Пулеметкину, ведет себя, как «паршивенький интеллигентик, политический франт и позер, честолюбивый бахвалишка, пустомеля и фразер, выскакивающий всюду напоказ…»

Честолюбия и своего рода ревности к успехам товарищей по партии не лишен порой и политотделец Николай Ежиков. Но в этом честолюбии мужественного и самоотверженного борца и в помине нет тщеславия карьериста.

Смахивает на Пулеметкина и безыменный «фертик» — комиссар связи, который возбуждает в трибунале «дело» против Чапаева и Фурманова. «Фертика этого при последующих чистках из партии выгнали как случайный элемент», — сообщает писатель.