Воительницы запрыгивают на лошадей, и, когда Валаска поднимает руку, всё вокруг замирает, и у меня перехватывает дыхание. Валаска резко опускает руку, и войско с грохотом трогается с места. Вдалеке вспыхивает алым выложенная рунами дорога, перемахивая через хребет и мгновенно исчезая вдали.
Мимо нас словно пронеслась огромная мощная волна, и теперь мы с Дианой остаёмся в тишине. В лагере остаётся лишь несколько амазов. Мне рассказали, что лошади амазов заколдованы рунами и потому скачут быстрее молнии, однако до Гарднерии путь неблизкий, и воительницы вернутся лишь спустя несколько часов.
Время тянется, и пока Диана неутомимо расхаживает по поляне, я длинной палкой молча ворошу угли в костре.
Я несколько раз пытаюсь завязать разговор с ликанкой, однако она лишь фыркает и меряет шагами лагерь, в итоге я оставляю свои попытки. Диане меньше всего хотелось бы сидеть здесь со мной. Она мечтает мчаться вместе с амазами и спасать шелки, поэтому ожидание для ликанки подобно смерти.
Часы ожидания мы проводим в мучительной тишине: Диана нервно расхаживает по лагерю, а я неподвижно сижу у костра, изредка касаясь дров длинной палкой.
Наступает прохладный рассвет, в лучах восходящего солнца ясное и холодное небо светится необычно лиловым цветом. Влажный холодный ветер «хватает» меня за руки, пробирается под накидку. Костёр давно догорел, остались лишь потухшие головешки.
Когда солнце добирается до половины небесного свода, Марина и амазы возвращаются в лагерь. Закалённые воительницы устали, ночная битва ещё не выветрилась из их памяти, одежда забрызгана кровью врагов. Многие ведут лошадей на поводу, в сёдлах сидят сразу по две шелки.
На спине одной из кобыл лежат два тела, завёрнутых в попоны. Вероятно, это те самые сломленные шелки, чьи шкуры уничтожил хозяин. Марина сама попросила амазов убить их, чтобы прекратить страдания.
Одно дело – слышать о несчастных шелки, и совсем другое – увидеть их своими глазами.
Гнусность и варварство моих соплеменников лишают меня дара речи.
Алкиппа, проходя мимо, сжимает боевой топор и бросает на меня полный ярости взгляд, и я не представляю, что можно на это ответить, молча сгорая со стыда за своих соплеменников.
Вдруг Алкиппа, оскалив зубы, бросается ко мне.
– Посмотри на них, гарднерийка! – рычит она. – Давай!
И я смотрю с неуклонно возрастающим отчаянием на среброволосых женщин, ручейком устремляющихся на поляну. На их лицах – печать боли и страданий. Некоторые едва сдерживаются, чтобы не выплеснуть охвативший их гнев. Они оглядываются, будто выбирая, на кого кинуться в первую очередь. Многие из них избиты, они щурятся от света, низко склоняют голову и едва переставляют ноги. Другие привыкли к издевательствам, они двигаются порывисто, нервно и готовы спрятаться, услышав любой громкий звук. А некоторые не понимают, где они и что происходит, как одна совсем юная девушка, которую поддерживают две пожилые шелки. Она смотрит прямо перед собой, но ничего не видит.
Вдруг девушка валится на землю, словно у неё подкашиваются ноги, подтягивает колени к груди и начинает раскачиваться из стороны в сторону, не слыша призывов подняться. Высокая воительница опускается рядом с ней на колени и что-то тихо говорит, поглаживая девушку по спине сильной рукой. Две пожилые шелки тоже садятся рядом, безуспешно пытаясь успокоить несчастную, но она, широко раскрыв глаза, смотрит мимо собравшихся вокруг неё и не слышит ни слова.
– Взгляни на неё! – рычит Алкиппа, указывая на съёжившуюся на траве девушку.
Я пытаюсь, но не могу выдавить ни слова. Перед лицом бесконечного ужаса слова теряют смысл.
– Как ты думаешь, сколько ей лет? – вопрошает Алкиппа. Я честно пытаюсь что-то сказать, но голос мне не повинуется. – Сколько ей лет, гарднерийка?!
– Двенадцать, – наконец хриплю я.
– Ты не поверишь, что с ней делали ваши мужчины, когда мы её отыскали!
Алкиппе даже не нужно бить меня топором с рунами. Ужасная тяжесть от каждого её слова пригибает меня к земле, от стыда перехватывает горло, я задыхаюсь.
– Если я когда-нибудь… – в ярости рычит Алкиппа, – встречу гарднерийца – неважно, друг он тебе или даже брат, – я разрублю его пополам этим самым топором. Вот почему Богиня требует, чтобы мы изгоняли мужчин сразу после рождения. Жили без них. Были сильнее мужчин. Потому что даже самый безобидный малыш вырастет в омерзительное чудовище! Не отворачивайся! Смотри на эту девочку!
Я заставляю себя снова взглянуть на несчастную шелки, которую пытаются поставить на ноги. Алкиппа без колебаний подхватывает дрожащую шелки на руки и несёт к круглому военному шатру, защищённому рунами.
Я хочу крикнуть им вслед, что не все мужчины чудовища, но сейчас, среди бесконечного горя, слова застревают в горле. На поляну входит Марина, крепко обнимая одной рукой юную девушку. Это её сестра! Я помню её лицо по рисункам Винтер.
Марина поворачивается в мою сторону, и я вижу её пылающее гневом лицо. Наши взгляды на мгновение встречаются, и Марина вместе с сестрой исчезает в просторной палатке.
