…А больше ничего не помнишь. Так и зима прошла; лежал ты, помирал, тебя искали – те и эти; те не нашли, тех отвели, не выдали тебя, а этим показали. А эти были вот кто: Игнат и твой Давыд, и еще Ус, Едзивиллов боярин. Игнат привез с собой воды – той самой, освященной, ты от нее и ожил, лежал, смотрел по сторонам – и ничего еще не понимал. Да и не хотел понимать! Ты жив – и хорошо уже. Ты зряч, в своем уме, и руки-ноги целы. Чего еще можно желать?!
А эти решили иначе. Давыд рассказывал, что ждет тебя твоя Земля и молит о прощении и проклинает Святополка, а Ус – что Едзивилл придет с дружиной, что Едзивиллу Гимбут не указ, что муж сестры есть брат, поэтому он, Едзивилл, сын Гимбутов…
Ну а тебе-то все это было зачем? Ты отвернулся от них и посмотрел на старика – он стоял здесь же, у окна, – потом на свои руки. Руки были черные, а ногти на них длинные и гнутые, как когти. А сам ты был в тряпье, босой, без шапки, без меча, вот только крест да оберег – пощупал – остались от того, от прежнего…
Давыд же говорил и говорил: мол, Святополк, Зовун, Земля, София, род…
Игнат тебя поддерживал под голову, ведь ты был еще слаб…
А Ус сидел в ногах. А Едзивилл – сын Гимбута и брат Альдоны и, значит, твой брат. Брат – и не Ярославич. Вот так-то, князь!
Князь, повторил ты про себя и усмехнулся. Ибо какой ты теперь князь? Ты просто человек, такой же, как и все, а разве это худо? Худо тогда, когда ты князь, ибо князь – это зло, а просто человек – он просто, он никто. Ты снова повернулся к старику и спросил:
– Где это я?
– Здесь, князь.
– Здесь! – повторил ты. А потом поморщился и повторил еще: – Князь! – А потом спросил: – А почему это я князь?
Старик не ответил. Давыд схватил тебя за плечи и встряхнул, и воскликнул:
– Отец!
Ты слабо оттолкнул его. Лег и закрыл глаза. Сказал:
– Устал. Уйти хочу. Совсем уйти. Попа зовите…
И медленно сложил руки, сжал зубы. Долго лежал, пытался вспомнить… Но не вспоминалось почти ничего! А только: вот вышел этот старик тебе навстречу, вот привел в дом, вот посадил к огню, и ты смотрел на тот огонь, смотрел и думал, а после встал и кинулся… А вот уже весна, и ты жив, и не берет тебя Она! И ты, не открывая глаз, спросил:
– Старик! А что я здесь… Как я?
– А помирал ты, князь, – тихо сказал старик. – Всю зиму помирал. А вот и жив, – и, помолчав добавил: – Зато все другие померли. Один я теперь здесь.
Ты вздрогнул и открыл глаза, и посмотрел на старика. Он повторил:
– Один. – После еще сказал: – Мор был.
– Как это мор? – не понял ты.
– А так. Всех, кто тебя выхаживал, сморило. Всех! – громко повторил он и перекрестился. – А ты живой!
И больше уже ничего не сказал. И не крестился! А отвернулся от тебя и вышел. Ты слышал, как открылась дверь…
И так и осталась открытой. Со двора дохнул ветер. Весна, подумал ты. Потом еще: трава уже, наверное, зеленая. И сыновья твои растут, дальше подумалось, Давыду уже надо дать удел, пошлю его на Витьбеск…
Тьфу, спохватился ты, вот же привяжется! И опять закрыл глаза. Лежал, слушал себя… и улыбался. Как хорошо-то, Господи! Вот я, легко подумалось, никто, лишен всего – а кем я был, тем и остался, и если не берешь Ты меня, Господи, так на то Твоя воля. Но разве волк я, Господи? Нет во мне зла, и вообще ничего во мне нет, пуст я, дырявый мех, никчемный. А сын каков! Вот бы ему…
Давыд сказал:
– А Глеб искал тебя. Не наш Глеб – новгородский, Святославич. Убить хотел!
Убить… Всеслав поморщился, спросил:
– А наш Глеб? Мой?!
– С Едзивиллом, – ответил Давыд.
А Ус сразу прибавил:
– И Ростислав там, и Борис. А Святослав у Гимбута. Мал Святослав!
– Мал, – согласился ты…
Вдруг горько стало, гадко! Ложь все это, подумалось. А прав был Старый Харальд, когда он говорил, что конунг не может бросить власть, которую он получил вместе с рождением. Власть – это крест! И сыновья твои – твой крест! И зверь уже проснулся и оскалился, и… Господи, слаб я! Червь я! Да, самому мне ничего не надо, но… род мой, кровь моя! От Буса так заведено…
Ты приложил пальцы к вискам и прочитал «Отче наш». Потом еще раз прочитал. Потом еще. Потом сам, без Дывыдовой помощи, сел и велел, чтобы призвали старика. Призвали. Ты сказал, что желаешь его одарить. А он в ответ сказал, что ничего от тебя не примет – и перекрестился. А потом он даже отказался отвечать, как его звать. Только сказал:
– Лучше скорее уходи! Тогда и я, даст Бог, уйду.
Ты от него стерпел и это. А после, когда вы уже собрались и вышли во двор, ты даже поклонился ему в пояс. После Давыд подвел тебе коня…
А после тропами звериными; день, ночь, день, ночь, день, ночь. И вот она, Двина! Вот купола Святой Софии. И Едзивилл пришел, и младших сыновей твоих привел, и громыхнул Зовун, поднялся град, открыл ворота – и ты вошел в свой град, а Святополк бежал, зайцем петлял, служили «Избавление», и ряд составили, и прописали в грамоте тебя и твоих сыновей – всех пятерых, ибо для них все это, а не для тебя. Для них, единственно для них! И прописали, припечатали Ярилой на коне…
Тьма! Сон! Без сновидений…
– Князь!
