И вдруг как-то раз брат прибежал к отцу и плачет, кричит что-то про бабушку, а что кричит, непонятно. Отец вышел, спустился во двор…
А там уже стоит обоз. И там же бабушка в своей богатой белой соболиной шубе. Отец ей:
– Да что ты задумала?
– А ничего, – тихо ответила бабушка. – Всему свой срок. И всем. Вот и мне мой срок пришел.
Сказала она так – и улыбнулась, очень грустно. Снег падает и тает у нее на щеках. Такая лепота кругом, и тишина, и вроде ничего не происходит… А страх берет! А оторопь! У отца прямо дух заняло… А бабушка:
– Да, срок, – чуть слышно говорит. – Взрастила я тебя, женила…
– Мать!
– Помолчи! Женила – и женила.
И брови свои черные насупила, губы свои тонкие поджала. Стоит она высокая, сухая, а волосы чернющие – как смоль – из-под платка, а снег на них – как седина… И говорит:
– Женила. А вот теперь и внука дождалась. Наследника!
– Ты…
– Да! Наследника! – гневно вскричала бабушка. – Только не этого, попервыша слюнтявого, а настоящего. Ни ты о нем еще не знаешь, ни она. А это будет настоящий князь. Князь всем князьям, уж я-то это чую! А посему прощаю я ее, жену твою, – уважила она меня. Вот, это ей теперь носить. По праву!
И шубу белых соболей с себя снимает, отцу подает. Отец:
– Я… Мы… – не знает, что и говорить.
А бабушка:
– Молчи! Бери! Теперь она твой господарь! А я… – и усмехнулась бабушка, и тихо, кротко продолжала: – Не мной это придумано, не мне и отменять. Пусть будет у нас, как у всех: если баба на сносях, то ей надо во всем потакать. А чего ей больше всего хочется? Тобой владеть! Вот я и ухожу. Прощай!
Так она съехала из княжеского терема. Потом почти что целый год жила за полтесскими стенами, по-над Двиной, в летних хоромах. Тихо жила, в град не являлась. Но и сама не принимала никого. А без неё у нас…
Мать сразу ожила, повеселела. Ходила в белой соболиной шубе. И скоро покруглела, разрумянилась. Брат говорил, была она красивей всех. И всех добрей. И Кологрив рассказывал, что на Руяне-острове все ее очень любили, и отец ее, тамошний князь, замуж ее отдавать не хотел.
– Нет! – сказал он отцу, – и не проси. Она – это мой оберег, так Святовит сказал.
А Святовит – это Руянский грозный бог, они ему не золото несут, но только кровь. Буря в море – они ему кровь, еще буря – они еще кровь. И храм его возведен на крови, и крыт такой же черепицей – цвета крови. А рядом с храмом княжеский терем. Отец вышел из терема, повернулся к храму и долго так стоял, о чем-то думал. Злые языки после даже болтали, будто он тогда молился. Но не молился отец, а смотрел, примерялся! После ушел на пристань, взошел на ладью и кому надо что надо сказал. Этот кто надо ушел, после вернулся. Отец оделся очень просто и теперь сам ушел – с тем, кто вернулся…
И всю свою добычу за два года отдал руянским сторожам! И по рукам они ударили, стакнулись, поклялись. А после ночь была, и море бушевало, и гром гремел… А сторожа молчали, будто бы не видели, как по скале ползёт отцовская дружина – вверх, вверх. И – к княжескому терему, на стену, под решетку. И вот она, заветная светлица, и вот она – княжна; встает, идет к отцу. Как вдруг…
– Аркона! Кровь! Кр-ровь, кр-ровь!
Это кричат, бегут со всех сторон руянцы. И подступают они, бьют! Вот что они тогда задумали – засаду! Крикнул отец:
– В мечи! Бей! Не жалей!
И били. Отбивались. Отступали. После опять ползли, но теперь уже вниз по скале. Стрела, боярин говорил, ему в бок угодила, под ребро, так он ее не вынимал, а только обломил, чтобы пока что не мешала. И на ладью они, и к веслам, и грести! А с берега…
– Вот куда она, поганая, ткнула! – и Кологрив показывал (а если ты просил, даже давал пощупать) след от руянской стрелы, и рассказывал дальше: – А упади я тогда, оробей, достали бы и князя, и княжну! И тогда тебя бы не было, мой княжич. Да и меня тогда бы тоже не было, не пощадили бы они меня. Они же злые, как псы. А как они крещеных мучают! У них там это так: раз в год, в великий Святовитов праздник, они приводят к нему в храм полоненных христиан. И выбирают туда самых знатных! Ставят их напротив идола и начинают бросать жребий. На кого тот жребий выпадет, тот остается в храме, а всех остальных оттуда выгоняют и оставляют на поклон.
– А что такое «на поклон»? – ты спрашивал.
– А это и есть на поклон, – отвечал Кологрив, усмехаясь. – Морю они ими кланяются, вот что! Если, скажем, буря в море очень разыграется, а им нужно спешно в море, тогда они берут – опять по жребию – кого-нибудь из этих поклонных, свяжут его – и вниз головой со скалы. И говорят: таким-то поклонились. И тамошнее море это любит! А просто так, без поклона, оно не уймется.
– А Святовит?
