Через два месяца после возвращения из Ленинграда Ципа точно знала, что беременна. По утрам ее мучила тошнота, и не требовалось медицинского подтверждения: наконец-то ее организм вел себя так, как предписано природой. Она занялась подсчетами, чего раньше никогда не делала, и как-то за завтраком, запихивая в себя яйцо всмятку, сказала об этом Реджу. От радости он пустился в пляс.
– Я же говорил, – кричал он, – что момент подходящий! Тут не обошлось без белых ночей и перцовки! – «Или того, что припрятано сейчас в подвале среди пустых бочек из-под пива», – подумал он про себя. – Хочешь прилечь, милая? Я принесу тебе кофе в постель. Отмени все репетиции. Никакого барабанного боя, договорились?
– Брось. Если верить медицинской энциклопедии, это случится не раньше чем через двести семьдесят четыре дня.
– Совсем недолго ждать. Ребеночек уже есть, а барабанный грохот ему вреден.
– Ты уверен, что это мальчик? Может, скажешь еще, что в Ленинграде тебе было откровение?
– Вообще-то мне все равно кто, просто каждый мужчина мечтает о сыне. Но главное – это мечта о новом поколении, которое не унаследует наших грехов.
Ципа посерьезнела и выпрямилась.
– Ты понимаешь, что это – еврейский ребенок? Отец не в счет. Напишу-ка я матери, хотя она мне и не пишет. Родители обрадуются.
– Для начала прекрати барабанить. Напиши матери, что уйдешь из оркестра.
– Через две педели у нас концерт в Альберт-холле. Я не могу отказаться. Там большие партии ударных – «Петрушка» Стравинского и «Болеро» Равеля, где малые барабаны звучат двадцать минут без остановки. Не волнуйся, игра мне не повредит.
– Я тебе запрещаю.
– Отстань.
Мне довелось послушать, как моя сестра орудовала на своей музыкальной кухне. Я был в Лондоне по «террористскому вопросу»: капитан в штатском с британским паспортом в кармане получил задание организовать доставку бомбы с часовым механизмом в иракское посольство. С Ципой мы встретились в номере гостиницы на Гросвенор-сквер, которую облюбовала компания «Эль-Аль», а палестинские арабы уже успели использовать как тренировочный полигон, к счастью, без последствий. Она заказала в номер бифштекс с кровью. Я заметил, что это не кошерно.
– Ты что, ортодоксом стал? – удивленно подняла она на меня глаза. – Не помню, чтобы Левит запрещал есть конину а это, несомненно, конина.
– Приезжай в солнечный Израиль. Там знают толк в настоящем мясе. Нет, серьезно. Папа жаждет увидеть внука. А если ты родишь там, он просто будет на седьмом небе от счастья.
– Я знаю. Он мне писал. А я писала матери. Почему он о ней ни словом не обмолвился? Она что, ушла от него?
Женское сердце не обманешь.
– Боюсь, что она ушла от всех нас.
– О, боже! – Ципа отодвинула от себя тарелку с кониной. – Когда? Что случилось?
– Сердце, – соврал я. – Отец побоялся сообщить тебе сразу, не хотел расстраивать. Оправдывался тем, что у тебя может выкидыш случиться.
– Так вот почему ты тогда так неожиданно уехал.
Она не плакала. Как и я, сестра провела не много времени в обществе матери. Отсутствие ее теперь воспринималось скорее как небытие, чем как смерть.
– Значит, отец один остался. Шаркает тапочками, сам себе кофе варит, – сказала она печально, словно не раз видела эту картину своими глазами. – Ты с ним живешь?
– Нет. Но часто навещаю. Жить я обязан в казарме.
– Стыдно признаться, но я не чувствую утраты. Только шок. Они же всегда были вместе. Для отца это страшный удар.
– Мысль о тебе вернула его к жизни. Ему бы стало еще легче, если бы ты приехала. Но у тебя своя жизнь. У тебя есть Редж.
– Редж сумасшедший.
– Ты всегда так говорила.
– Нет, правда, он совсем спятил. Разговаривает с этим чертовым мечом, как с собственным ребенком, зачатым от Святой Троицы.
– С мечом? Ну-ка, расскажи поподробнее.
Она рассказала.
– Да, бедовый парень, – задумчиво протянул я. – И па кой же дьявол он это сделал?
– Я как-то открыла их энциклопедию. Хотела посмотреть статью «Беременность», а книга сама раскрылась на слове «Бенедиктинцы». Я прочла там про британский королевский дом и монастырь в Монте-Кас-сино. Редж всегда болтал о какой-то семейной миссии, о незыблемых ценностях, хотя вся их семейка – такие непредсказуемые люди, каких мне встречать еще не приходилось. В общем, он хранит меч в подвале и навещает свое сокровище по нескольку раз на дню.
– Началось это с Испании, верно? Незыблемые ценности, честь и святой долг. Кто бы знал, что такое абсолютная ценность! Если он и спятил, это помешательство сродни донкихотству. А рассуждает он как настоящий иудей.
– Редж? Не смеши меня. – Кажется, ее рассердили мои слова. – Он бредит христианским рыцарством и жаждет крови варваров и язычников.
– Оскверняющих святыни, – уточнил я, – в том числе и сарацин. Кстати, «Освобожденный Иерусалим» написан христианским поэтом.
– Бедная мама. Бедный отец. – Ее женская интуиция и тут не подвела, связав смерть матери с Иерусалимом. – Вы обязаны были сказать мне сразу. Ты мне правду сказал про сердце? Я иногда тоже газеты читаю. Там часто пишут о евреях, убитых арабскими бомбами. Скажи мне правду.
