— В самом деле? Я не слышал об этом.
Она уловила нотки недовольства в его голосе.
— Я могу взять с собой Фейт. Когда она гостила у нас в последний раз, мы говорили о Париже, и она выразила желание увидеть этот город.
— Смею надеяться, что она хотела совершить эту поездку в качестве жены Кристофера, — его голос стал резким. Джулия сразу же заговорила о Фейт. Неужели она боится остаться наедине с Кристофером?
— Они еще не скоро поженятся, — сказала Джулия как бы между прочим. — Он сейчас слишком занят архитектурным проектом: строит новую часовню в Оксфорде.
— Но ведь он найдет время для поездки в Париж?
Она внимательно посмотрела на мужа. Сарказм не был свойствен ему.
— Он много слышал о замечательных архитектурных памятниках Парижа и хочет сам осмотреть их, так как это может помочь его работе. Я сомневаюсь, что мы с Фейт будем там часто его видеть. Ты же знаешь, он становится просто одержимым, если что-то по-настоящему интересует его.
Кристофер не поехал с Джулией, Фейт и Молли в Париж, так как не мог покинуть Англию до июля. Обе женщины предпочли бы подождать его, но Адам договорился с одним престарелым графом и его женой, которые ехали в Италию через Францию, чтобы они взяли с собой Джулию и Фейт, Предполагалось, что Адам доставит их домой через несколько недель, так как Кристосфер собирался пробыть в Париже довольно долго.
— Я буду скучать по тебе, Адам, — сказала Джулия пылко, когда он обнял ее на прощание.
Он горячо поцеловал ее:
— Веселись там. Встретимся в Париже.
Потом жена махнула ему рукой, сидя в карете, которая уносила ее вместе с Фейт, графом и его женой далеко от Лондона. За каретой следовали повозки с багажом и верховые слуги графа, крепкие ребята, одетые в ливреи. Они должны были защищать путешественников от разбойников. Отдаленная канонада, похожая на раскаты грома, напомнила о том, что на море идет бой между английским и голландским флотами. Когда карета проезжала через Лондонский мост, они видели людей, слушающих звуки канонады.
По прибытии во Францию путешественники узнали, что морская битва при Лоустоф выиграна англичанами. Однако в Париже их ждала другая новость — оказывается, воина еще не закончена, как они надеялись. Голландцы оказались упорным народом и не собирались сдаваться после первого поражения.
Через четыре дня после отъезда жены Адам шел по Друри Лейн и увидел нечто такое, от чего кровь похолодела у него в жилах. На четырех дверях были нарисованы красные кресты. Знаки говорили о том, что эти дома посетила чума. Под крестами стояла надпись: «Господи, сжалься над нами». Было седьмое июня 1665 года.
Брат и сестра очень обрадовались друг другу. Фейт не могла скрыть счастливой улыбки, глядя на них. Однако, к своему удивлению, она заметила, что Софи чем-то недовольна; ее лицо походило на застывшую маску. Но женщина улыбнулась, когда Майкл представил ей Джулию. Фейт решила, что француженка просто слегка смутилась.
Жан-Роберт ждал своей очереди поздороваться с тетей, которую никогда раньше не видел.
Он поклонился и галантно поцеловал руку Джулии. Потом поднял на нее озорно сверкающие глаза:
— Я ведь английский джентльмен, равно как и французский, не так ли, тетя Джулия?
Она неплохо знала французский и поняла его.
— Конечно же ты английский джентльмен, — отвечала она ему с теплотой в голосе на том же языке, на котором он обратился к ней.
— Мне уже шесть лет, — он был большим мальчиком для своего возраста. И, как это часто бывает с сыновьями, больше походил на свою мать, хотя в его черных глазах было что-то и от Майкла. Его вьющиеся волосы по цвету напоминали волосы Кэтрин в юности.
— Я вижу, что ты совсем взрослый.
Он так же церемонно поздоровался с Фейт и даже обратился к ней по-английски:
— Добро пожаловать во Францию, мадам.
Она могла бы ответить ему по-французски, но поблагодарила мальчика по-английски. По его виду можно было судить, что он доволен собой.
Майкл и Софи теперь владели большим домом Бриссаров. Отец Софи умер в конце прошлого года. Она все еще носила траур с той элегантностью, на которую способны только француженки. Но горевала она вполне искренне. Она никого не любила кроме отца. И дорожила своим сыном лишь потому, что он радовал дедушку. Она покидала дом только для того, чтобы посетить кладбище, куда шла в черной вуали, закрывающей лицо. Теперь, полностью отказавшись от исполнения своих супружеских обязанностей, она очистилась и посвятила свою жизнь памяти Жана Бриссара. О своей матери она никогда не думала.
