– Довольно! – Гордея не зря считалась старшей из русалок: она первой взяла себя в руки. – Наказание последует и без тебя, и ты знаешь: оно будет соразмерно совершенному преступлению. Ни к чему марать руки.
Лизавете показалось, что сейчас она плюнет Инге в лицо или под ноги, но Гордея лишь смерила ее уничижительным взглядом и вновь посмотрела на Яра.
– Зачем ты ее привел?
– Она хотела объясниться напоследок.
– И мы будем ее слушать?! – Ингрид обернулась к Гордее. – Какая разница, чего она хотела добиться? Она убила Сбыславу, ребенка! Убила, зная, что та уже пережила…
– Молчи, – прервала ее Гордея. – Мы выслушаем ее. Не ради нее самой, а ради Сбыславы и себя. Тебе станет легче, когда поймешь, из-за чего все случилось.
Почему-то Лизавета не была в этом уверена. Но свои соображения она предпочла держать при себе. Она вообще старалась быть как можно более незаметной, тенью на границе видимого.
– Говори, – Гордея повелительно кивнула Инге.
Та шагнула вперед, оказавшись окруженной своими обвинителями. Кто-то смотрел на нее с ненавистью, кто-то – с презрением. В глазах Рогнеды так и застыло непонимание, а во взгляде Яра Лизавета заметила усталость. Он выглядел как человек, которому хочется оказаться в другом месте.
– Я хотела ее спасти.
Лизавета потом гадала, каково это – стоять напротив ненавидящих тебя людей и произносить подобное. Инга не могла не знать, какое впечатление произведут ее слова, какое вызовут удивление, непонимание – и злость. «Как смеет она говорить о лучших побуждениях?» – читалось на лицах Рогнеды, Гордеи, Ингрид, Яра и наверняка на лице самой Лизаветы.
Ей показалось, Инга издевается над ними. Словно ей недостаточно того, что она уж натворила.
– Что ты несешь? – такого отвращения, как в голосе Рогнеды, Лизавета никогда прежде не слышала. – Спасти? Да ее от тебя спасать надо было!
– Нет. – Странно, но Инга вела себя донельзя спокойно. – Вы можете отрицать очевидное, сколько хотите, но все это – озеро, река и посмертное существование – не имеет ничего общего с жизнью. Мы медленно умираем здесь, чахнем в страданиях – и на это вы хотели ее обречь?
Яр и Гордея быстро переглянулись. Они понимали не больше Лизаветы, мысли Инги выглядели для них безумными, а может, таковыми и являлись.
– Но… – сорвалось с губ Лизаветы прежде, чем она успела себя остановить.
Инга резко обернулась к ней и улыбнулась по-сестрински мягко.
– Тебе не понять, но ты можешь попытаться. Представь… – она помедлила, будто собираясь с силами. – Представь девушку, обманутую любимым. Он был для нее всем, а она для него – развлечением, предметом спора. Он забавлялся с ней, а затем опустил с небес на землю, заставил столкнуться с осознанием того, что она никогда не была любима.
Лизавета отвела взгляд: она не желала, чтобы Инга прочла в ее глазах воспоминания о Ладе. Тот, конечно, не поступил так жестоко, но все же его обман никак не оставлял мысли Лизаветы. Даже после того, как на словах она его простила.
– Представь, как ей было больно. А потом вообрази, что все вокруг винили в случившемся только ее. Она нарушила правила, повела себя как дура – все она, она, она! Никто меня не понимал, не хотел подать руку помощи. Я не видела иного способа справиться с этим, кроме как исчезнуть: спрятаться так, что меня никто не найдет, – Инга хмыкнула. – Никто, кроме смерти.
– Если ты надеешься, что мы тебя пожалеем… – Ингрид скривила губы, но Гордея остановила ее, положив ладонь на плечо.
Правильно, в исповеди не положено отказывать.
– Нет, мне не нужна ваша жалость, – Инга едва взглянула на русалку. – Но Славе была нужна. Только я понимала ее чувства – чувства недавно умершей девочки, потерянной, застывшей на границе миров. Помните ли вы, каково это?
Молчание было ей ответом.
– А я помню. Я ведь умерла здесь, на озере. Утопилась, как и все мавки, – последнее было сказано специально для Лизаветы. – Да, Ольга тоже. И она тоже ненавидит себя за это, хотя никогда и не признается. Такое не делаешь иначе, как в порыве чувств. Они захватили меня, заставили зайти в воду. Я думала, что смерть подарит блаженное забвение… Можете представить, что я испытала, когда очнулась?
Инга продолжала говорить. О том, как проснулась в избе на берегу озера. Как кричала на Ольгу и Лада, думая, что они ее спасли. Как не верила, когда ей сказали, что она умерла и стала духом. Как впервые сама ощутила это – единение с миром, с водой, с самой природой. Как хотела увидеться с родными, жившими в деревне на другом берегу, а ее не пустили.
– Я видела, как мать рыдала на похоронах. Отец никогда не умел утешать и поддерживать – он просто стоял рядом, похлопывая ее по плечу. А я так хотела, так жаждала подбежать к ним! Лад, наверное, пожалел, что пустил меня посмотреть.
Слезинка скатилась по щеке Лизаветы.
