Лизавета была в ужасе, и все же ее рука медленно опустилась – кончик пальца коснулся воды.
Она представила Лада так ярко, как только могла. Вспомнила взлохмаченного мальчишку, вылезшего к ней из высокой травы, и беззаботные игры с деревенскими ребятишками. Вспомнила танец – не тот, что на озере, а вокруг костра. Вспомнила, как Лад принимал ее извинения, защищал от Яра, пытался скрасить ее подводную жизнь и помог сбежать в тот день, когда тайное наконец-то стало явным…
Когда Лизавета открыла глаза, на губах ее играла грустная улыбка человека, безмерно скучающего по прошлому. Она встала на колени, чтобы погрузить ладонь глубже в теплую воду. Она ждала, Матерь, как она ждала!
Но ничего не случилось. Лад не пришел.
Ей не хотелось верить, что и он ее бросил. До сих пор Лад никогда так не поступал. Даже когда его не было рядом, кто-то приглядывал за Лизаветой вместо него. Ну как кто-то – Инга приглядывала.
Сердце Лизаветы кольнуло болью. Она не знала, от чего именно так тянет в груди: от осознания, что Лад не пришел, как бы она ни просила, или от воспоминаний об Инге, чья кровь, наверное, до сих пор не смылась с пожухлой травы.
Несмотря на проникновенную речь мавки, Лизавета так и не смогла до конца понять, почему Инга решилась пойти на подобное. В отличие от нее, Лизавета воспринимала жизнь как ценность – любую жизнь, даже не очень счастливую. Если бы кто-то сказал ей сейчас, что выхода нет и ей придется снова существовать по законам общества, которые теперь вызывали у нее отвращение, Лизавета не смогла бы ничего с собой сделать. Скажи ей кто-нибудь, что для решения всех проблем нужно убить кого-то, – даже не отца или Лада, а незнакомца, явно злого, корыстного, преступника… Нет, ее рука бы не поднялась. И оттого рассуждения Инги казались мало того что неясными, но порочными. Однако не заслуживающими казни, которую Яр совершил.
Вдруг Лизавета встрепенулась. Если бы кто-то увидел ее сейчас, то не усомнился бы в том, что она лишилась рассудка. Она сидела на полу, промокшая, со следами слез на щеках, и смотрела в пустоту огромными голубыми глазами, полными одновременно неверия и надежды.
Было еще кое-что, что она могла сделать.
Лизавета отшатнулась от ванны. Поскользнулась на лужице натекшей воды, рухнула на пол, и тут же отползла в сторону, как можно дальше от всех мокрых поверхностей. Принялась озираться по сторонам: она боялась, что мысль, промелькнувшая на самом краю сознания, подействует как призыв – и вот сей же миг в ее доме появится тот, от кого она бежала, сбивая коленки в кровь.
Но он тоже не откликнулся. Прошла минута, другая, пять… Лизавета все еще нервно поглядывала на темные углы, но умом уже понимала – Яр не придет, он ничего не почувствовал, не услышал.
Однако вместе с радостью, его отсутствие вызывало беспокойство. Лизавета не могла не думать о том, почему не сработала ее попытка позвать Лада, почему не вышло – пускай ненароком – выдать себя Яру. Может, отцовская ведьма наложила заклятье и поэтому он так легко оставил Лизавету одну?
Она бы еще долго терзалась догадками, если бы дверь позади не распахнулась, являя Настасью. Взгляд ее, взволнованный и испуганный, метнулся от пустой ванны к сидящей на полу Лизавете – какое же жуткое зрелище та, должно быть, сейчас собой представляла! Если прежде Настасья и сомневалась в разговорах о душевном здоровье своей хозяйки, то теперь наверняка убедилась: выпускать из комнаты Лизавету и впрямь ни в коем случае нельзя.
– Вы в порядке? – служанка заговорила не сразу, а лишь пару мгновений спустя, похоже, сумев взять себя в руки.
Что бы сейчас ни ответила Лизавета, ей вряд ли поверят. Понимая это, она только покачала головой – нет, не в порядке, и ни к чему это скрывать.
– Не поможешь мне? – протянула она руку.
– Да, конечно, господарыня. – Настасья осторожно приблизилась, сама боясь поскользнуться. – Вы не больно ударились? Следует ли мне позвать доктора?
– Нет, не стоит! – Лизавета догадывалась, что любой врач, наслушавшись сплетен, сочтет ее душевнобольной. – Думаю, мне помогут чай и немного покоя.
– Да-да, отдых – лучшее лекарство.
Судя по голосу Настасьи, она не особенно в это верила. Долг наверняка обязывал ее рассказать обо всем мачехе как оставшейся за старшую в доме. Но и Настасья, и Лизавета знали – та уж точно вызовет доктора, который измучает пациентку припарками, настойками и, страшно представить, кровопусканиями.
– Я чувствую себя лучше, чем выгляжу, – попыталась успокоить служанку Лизавета. – Умирать или сходить с ума уж точно не собираюсь.
– Типун вам на язык, – пробормотала Настасья, помогая ей сесть на край кровати. А затем скрестила руки на груди. – Вы же понимаете, что по-хорошему я должна уведомить старшую господарыню?
– Да. И я буду благодарна, если ты этого не сделаешь.
– Только если вы пообещаете быть осторожной, – Настасья на мгновенье умолкла, задумавшись. – И постараетесь вести себя как обычно. Даже если вам не хочется этого делать. Это и вашу мачеху успокоит, и вам на пользу пойдет. Будете послушной – вас скорее отсюда выпустят.
