Лизавета с интересом покосилась на служанку: по всему выходило, что та предлагает ей солгать.
– Хороший совет, – проговорила она, пристально наблюдая за Настасьей. – Так и быть, я обещаю притвориться собою прежней.
Она думала, после таких слов служанка пойдет на попятную, – мол, нет-нет, прикидываться другой я и не просила. Но Настасья кивнула.
– Спасибо, что согласились, господарыня.
– Тебе спасибо за удачную мысль.
Настасья была права: Лизавете нужно, чтобы ее выпустили из комнаты, и как можно скорее. Отцу потребуется семь дней, чтобы добраться до деревни, а значит, у нее было столько же, чтобы найти способ связаться с Ладом и его спасти. Сделать это, имея возможность выйти из дома, казалось более осуществимым.
– А теперь вы ляжете на кровать, а я принесу чай и книгу. Что бы вы хотели почитать?
– Сказки. Что-нибудь про водяных, леших и домовых.
Просить об этом было рискованно, ведь Настасья могла счесть подобное желание еще одним признаком болезни. Но та повела себя на удивление сдержанно и спорить не стала. В конце концов, Лизавета за книгой – лучше, чем Лизавета, сходящая с ума или планирующая побег.
Хотя она вполне могла заниматься тремя делами одновременно.
Чего Лизавета точно не могла, так это притворяться достаточно хорошо, чтобы ей поверила мачеха. Лишь утром пятого дня та позволила присоединиться к ней за завтраком – слишком поздно, если Лизавета хотела своими силами добраться до озера.
Собираясь, она мысленно репетировала: вежливое приветствие, взгляд на колени, чуть вымученная улыбка, как у всякого человека после болезни. Несмотря на то что сроки поджимали, она отказывалась опускать руки и смиряться. Лучше было прийти на выручку с промедлением, чем совсем не прийти.
– Я поразмыслила о многом, и, знаешь… все оказались правы, говоря, что я была сама не своя, – проговорила Лизавета задумчиво, глядя в зеркало на отражение хлопочущей над ее платьем Настасьи.
– Вот как? – похоже, обмануть служанку было не так-то просто.
– Наверное, отец был прав: я тяжело перенесла произошедшие потрясения. Там, в деревне, меня ведь считали чужачкой, – а я чувствовала себя оставленной на произвол судьбы. Лишь несколько добрых людей согласились скрашивать мои дни, но и они…
Голос Лизаветы предательски дрогнул. Она сочиняла собственную историю, переиначивая реальность так, чтобы убрать из нее всякую магию, однако проговаривать ее вслух было по-прежнему сложно. Лизавета-то знала, о ком и о чем идет речь.
– Не терзайте себя. – По-видимому, излишняя чувствительность все же оказалась полезной: Настасья поглядела на хозяйку уже не с подозрением, а с беспокойством. – Ни к чему ворошить прошлое.
– Да, ты права, – Лизавета послушно кивнула.
Как ни больно было это признавать, но с Настасьей следовало оставаться настороже. Нет, Лизавета не думала, что служанка предаст ее, – по крайней мере, не из злых побуждений. Но она могла совершить ошибку, ненароком выдать ее, ведомая искренней, однако чрезмерной заботой.
– Без тебя я как без рук. – Лизавета оглянулась через плечо, одаривая подругу сияющей улыбкой. – Выгляжу просто волшебно! Хотя, наверное, мне не стоит больше употреблять это слово, чтобы никого не тревожить.
Она хитро подмигнула Настасье, и та коротко рассмеялась, как прежде.
– Скажу вашей мачехе, что вы готовы. – Настасья отступила, напоследок окидывая взглядом результат своих трудов. – Она очень за вас волновалась!
Пожалуй, это было возможно. Лизавета вспомнила, как мачеха вступалась за нее, когда отец рассказывал о водяных и только собирался увезти дочь из дома. Как бы все изменилось, если бы она сумела убедить Лизавету?
В последнее время мысли Лизаветы все чаще возвращались к прошлому. Она никак не могла решить, к лучшему все сложилось или к худшему. Не попади она на озеро, наверняка бы сейчас не терзалась вопросами, а была бы, возможно, и счастлива – или, по крайней мере, спокойна. Простая, понятная, предсказуемая жизнь ведь не была чем-то плохим, а только безликим и скучным.
Нынешняя жизнь наверняка напугала бы Лизавету из прошлого. Водяные, мавки, русалки, лешие, убийства и казни – уже одного пункта из этого списка было бы достаточно, чтобы заставить ее упасть в обморок, причем вовсе не напоказ. Да, прежняя Лизавета точно не попыталась бы спасти тот, другой мир, полный ужасов, опасностей и смерти, а доверилась бы отцу, как делала сотни раз до этого. И не заметила бы, как с каждым молчаливым согласием лишается собственного мнения и права голоса.
Каким был этот голос? Тихим, мягким, подстраивающимся под интонации собеседника? Или же звонким и ярким, созданным, чтобы хохотать вместе с Ладом над его проделками? А может, серьезным, звенящим от напряжения, идеально подходящим для перепалок с Яром? И мог ли он быть всем и сразу?
Ответов Лизавета не знала, как и не имела представления о многих других вещах. В чем она была уверена, так это в правильности нынешних поступков. Она должна была спасти Лада и объясниться с отцом, заставить его услышать.
И если для этого необходимо солгать Настасье и мачехе, быть посему.
