— Вот так сразу? — изумилась Забава. — А к кому?
— Не знаю. Рабыням такие вещи не говорят.
Неждана вдруг махнула поклон, спросила:
— Как мне тебя звать, хозяйка? Или ты тоже Кимрятовна, как твоя сестра?
Забава качнула головой, отозвалась, думая при этом о своем — точнее, о Красаве:
— Нет. Отца моего Твердятой звали. Они с Красавиным отцом братья были, родные… так что выходит, я Твердятовна. Только ты зови меня просто Забавой. А при нартвегах — Сванхильд. Иначе Харальд рассердится.
— Как прикажешь, Забава Твердятишна, — быстро сказала Неждана. И предложила: — Может, сбегать, печку растопить? Опочивальня, смотрю, уже выстыла, с утра еще не топили…
Забава качнула головой.
— Не надо. Слышала, что тебе сказал ярл? Сидеть со мной. Вот и делай, что велено. Скоро сюда придут другие рабыни, что за покоями приглядывают. Они и затопят.
Она сделала несколько шагов, опустилась на кровать. В уме летели мысли — одна за другой.
Харальд продал Красаву. Быстро-то как, неожиданно… и ей ничего не сказал. А ведь только вчера девку ей в услужение дал.
Выходит, вчера он об этом еще и не думал. Или вдруг человек подвернулся, добрый да хороший? Вот он и поспешил?
Жалко все-таки Красаву. Лучше бы, конечно, домой ее отправить. Но Харальд с самого начала сказал, что этого не сделает. Хоть бы сестре хозяин попался не злой. И вдовец. Глядишь, и ее жизнь как-нибудь устроилась бы…
Выйдя из главного дома, Харальд направился к женскому дому, где под стражей сидели рабы из германских краев, которых Кейлев все-таки нашел — один мужик и две бабы.
И по пути заметил Свейна, шагавшего от мужского дома в сторону сарая, где лежало сейчас тело Хольгрена. Крикнул:
— Свейн.
Хирдман тут же свернул к нему, зашагал поспешно. Харальд остановился, дожидаясь его.
Свейн, подойдя, начал:
— Доброго…
— Этот день добрым уже не станет, — отрезал Харальд.
И Свейн молча кивнул, соглашаясь.
— Хольгрен, кажется, был у тебя в хирде, — сказал Харальд. — Ты говорил с теми, кто спит… спал с ним рядом в мужском доме? Никто ничего не заметил? Не слышал?
— Сивард и Гейрульф, у которых нары по соседству, говорят, что Хольгрен этой ночью ушел из мужского дома вскоре после заката, — быстро ответил Свейн. — Им он хвастался, что сговорился с какой-то рабыней. Больше никто ничего не знает.
— Как зовут рабыню, не говорил? — спросил Харальд.
Свейн молча качнул головой.
Надо приказать Кейлеву, чтобы тот снова прошелся по рабским домам, подумал Харальд. Описал Хольгрена, поискал бабу, что бегала к нему на свидание. Может, она знает что-нибудь.
— Опроси всех его друзей и знакомых, — велел он Свейну, ждавшему рядом, что еще скажет ярл. — Может, кто-то знает имя. И вот еще что. Хольгрен погиб не в бою. Погиб непонятно. Выбери одну из наших лодок — покрупней и получше. Весел на восемь. Скажешь, чтобы могилу рыли сразу под нее. Если Хольгрена не пустят ни в Вальгаллу, ни в Фолькванг, пусть поищет на своей лодке тот мир, где его примут. Кейлеву я уже приказал, чтобы он приготовил для него все, что нужно — припасы, шкуры, одежду, оружие.
— Хорошо бы еще рабыню, — коротко сказал Свейн.
И замолчал. Харальд глянул в сторону рабского дома, ответил:
— По справедливости, надо бы отправить с ним ту, знакомством с которой он хвастался. Узнай ее имя, Свейн. И все будет, как надо. Только сначала я с ней поговорю…
Харальд вошел в опочивальню, где держали двух рабынь из германских краев — и молча оглядел двух баб, вскочивших при его появлении с кровати.
Одна молодая, еще крепкая. Второй лет под сорок. Лицо в морщинах, седина в пушистых светлых волосах…
— Я хочу узнать о богах, которым поклоняются люди из ваших родных краев, — негромко объявил Харальд. — И в первую очередь — о том, как бог Тор охотится в ваших краях. Вы ведь называете его Воданом, так?
Рабыни переглянулись. Потом та, что постарше, осторожно заметила:
— Водан — это ваш Один. Тора мы называем Доннером…
Молодая согласно кивнула — и обе замерли, настороженно глядя на ярла.
Харальд пару мгновений размышлял.
По словам баб из германских краев выходит, что Водан и Тор — это не одно и то же. Но Ермунгард назвал Тора именно Воданом. А не Доннером, как тут заявляют рабыни.
Конечно, разум у Ермунгарда до сих пор не слишком ясный. Последние тридцать лет — после смерти сына Токки и до того, как его последний сын вошел в возраст изменений — Ермунгард провел в темно-сером безумии. Он многое мог позабыть, начать путать…
Но купец, подосланный Готфридом, а затем пошедший на корм Мировому Змею, тоже назвал Тора Воданом. Выходит, есть что-то, чего не знают эти бабы.
Но об этом лучше спросить у Ермунгарда. Опять придется бежать к нему, выдавливать знания по капле…
— Хорошо, — сказал наконец Харальд. — Значит, Тор это Доннер. А Водан — это Один. Пусть будет так. Что вы знаете о дикой охоте? Об охоте бога Тора?
— Она бывает весной, — нерешительно ответила старая рабыня. — На нее ходят лишь мужчины…
— Но ты, я вижу, о ней знаешь? — быстро заметил Харальд. — Продолжай. Рассказывай все.
