— С Брисингаменом всякий раз — как первый, — ответила она неожиданно для себя самой. И ответила тоже по-чужански, не переставая себе удивляться. — Это ожерелье стоило того, чтобы ради него потерпеть четырех гномов. Тебе ли этого не знать… Тор.
Высокий рыжий мужик кивнул. Спросил коротко:
— Когда?
— Думаю, завтра это тело уже будет готово вернуться к своему прежнему хозяину, — объявила Красава, ощутив быструю радость.
Выходит, она все-таки вернется к ярлу Харальду. И эта тварь Забавка заплатит ей за все…
— Скажи Нъерду, моему отцу — время попридержать Ермунгарда. Он сможет, если поднапряжется. И скажи своему человеку — пусть уже этой ночью выходит на охоту. Здесь, рядом с этим домом. Тело жертвы пусть на этот раз не прячет.
Красава вскинула руки, сняла с себя ожерелье. Протянула его рыжему Тору. Тот подставил сложенные ковшом ладони в странных рукавицах, и золотая цепь с густо подвешенными камнями стекла в них. Камни переливчато постукивали…
А потом она развернулась и пошла по тропке назад, к дому.
Лес вокруг и ворота подворья, к которым Красава шагала, казались ей сейчас совсем другими. Мир вокруг переливался красками, свежими, чистыми. Даже затоптанный снег под створками ворот сиял глубокими коричневыми и лиловыми тонами.
Мир людей, подумала она неожиданно. И вдохнула полной грудью воздух, пахнущий морозцем.
А следом в уме у Красавы потекли мысли, которые ее обрадовали. Хоть и были какими-то странными, словно и не ее. Умом-то она понимала, что даже думать о таком — смешно. Как-никак, она тут рабыня. Подневольная…
Но думки текли, и Красава к ним прислушивалась.
Больше не будет никакого коровника. Никакого навоза. Скоро все станет так, как должно было быть с самого начала — ярл Харальд начнет заглядывать ей в рот, ласкать-миловать… а гадина Забавка за все заплатит.
Уж я ей покажу, яростно подумала Красава. Еще пожалеет, что на свет родилась.
Красава пересекла двор, вошла в сени, рывком распахнула дверь, оттуда ведущую в дом. Высоко вскинув голову, переступила порог хозяйской горницы. У нее за спиной с треском ударила по бревнам дверная створка…
Старуха, сидевшая у очага с прялкой, посмотрела на Красаву изумленно. Но метнула взгляд на мужа — и посмотрела уже злорадно.
Хозяин, что-то строгавший у стола, медленно поднялся с места. Сказал что-то — недобро, с замороженной, тихой яростью…
И Красава поняла все, до последнего слова.
— Что случилось? Ты зачем сюда приперлась, глупая овца?
Мужики, которые привезли ее сюда, называли хозяина Свенельдом, припомнила вдруг Красава.
Да много чести будет, если я по имени начну его величать, тут же решила она.
А вдали словно кто-то засмеялся — тихо, грудным женским смехом. Едва слышно…
— Овца? — повторила Красава последнее слово. Улыбнулась и объявила на чужанском наречии, чисто, без запинки: — Что ж. Ты сам сказал, значит, сам и выбрал.
Она перевела взгляд на хозяйскую жену.
— Ты, старая развалина. Поднимайся и сбегай в хлев. Посмотри, сколько овец у тебя подыхает — прямо сейчас, пока я с тобой разговариваю.
Хозяйка не шевельнулась, но на лице у нее появилось сомнение. Свенельд, побагровев, шагнул к Красаве, замахнулся…
Она не двинулась — хотя внутренности в животе судорогой свело от страха. Но знала непонятно откуда, что надо стоять, и все будет как надо.
Кулак хозяина, так и не долетевший до ее лица, застыл в воздухе. Свенельд уставился на Красаву неверяще и с ужасом. Сдавленно промычал что-то, не в силах даже пошевелить губами, побагровел еще больше — похоже, пытался сдвинуться с места.
— Вот так до обеда и будешь стоять, — объявила Красава.
И опять — на чистейшем чужанском наречии.
Ей вдруг стало радостно. Она тряхнула головой, развязала узел на спине, державший концы покрывала. Набросила толстое шерстяное полотно на вскинутую хозяйскую руку, по-прежнему торчавшую в воздухе. Сказала, посмотрев на старуху, смотревшую на нее уже с ужасом:
— Про жену ярла Харальда слыхала? Ту, которая прежде была рабыней? Она ведьма из славянских краев — сейдкона. Она смогла околдовать берсерка… а я ее сестра. Будете делать, что велю, может, оставлю в живых. Однако овец у вас на подворье теперь не будет. Чтобы вы запомнили, кого можно называть овцой — а кого нельзя.
Старуха-хозяйка медленно поднялась с лавки у очага. Прялка с привязанной куделью упала на пол…
— В хлев пошла. Живо, — рявкнула Красава.
От радости внутри у нее все обмирало. Вот бы и потаскухой Забавкой так помыкать. А ярла Харальда, сокола ясного, вернуть…
Все будет, подумала вдруг Красава уверенно. Все будет так, как надо. Все будет хорошо…
Из сеней вдруг закричала вторая рабыня — громко, на ломаном нортвежском наречии:
— Хозяка. Тама… иди, гляди. Овцы.
И хозяйская жена наконец встала. Бросила испуганный взгляд на мужа, сгорбилась и метнулась к двери.
Красава подошла к освободившейся лавке у очага, где тлели угли. Опустилась на нее, задумалась.
Жаль, что с Харальдом так не поступишь, подумала она, скользнув взглядом по Свенельду, стоявшему к ней спиной — тихо, неподвижно. Теперь даже не мычавшему.
