Красава повозилась в темноте, пристраиваясь на соломе. Подсунула под голову собранное тряпье, но раздеваться не стала — в сенях было холодно. Просто свернулась калачиком, приобняв узел…
А разбудили ее мужские руки, уже задравшие подол и жадно шарившие по телу. Старый чужанин, выйдя в сени посреди ночи, встал рядом на колени и задрал на ней одежду. Потом дернул за концы покрывала, завязанного на теле. Потянул Красаву вверх, заставляя приподняться.
Из угла напротив, где спала другая рабыня, не раздавалось ни звука. Тихо-тихо там было — ни похрапывания, ни сопения.
Не спит баба, сообразила Красава. Подслушивает?
Но ей было уже все равно. Тело ломило, хотелось спать. Побыстрей начнет, побыстрей закончит. Опять же, хозяину полагается угождать…
Она встала на четвереньки. Послушно расставила ноги пошире, когда подрагивавшие ладони надавили на внутреннюю поверхность бедер, заставляя их раздвинуться.
Хозяин закинул подол платья и рубахи ей на спину, пристроился у нее сзади. Зашуршало — развязывает пояс на штанах, догадалась Красава.
Она ждала, что сейчас ей между ног ткнется мужской срам, но этого не происходило. Старый чужанин нагнулся, подсунул руки под одежду, больно сжал ее груди. Принялся их тискать, то придавливая к телу, то оттягивая вниз.
Как корову доит, убито подумала Красава. Ее затошнило от отвращения. Но она стояла тихо, покорно. Терпела, опустив голову…
Дыхание чужанина учащалось, и по ягодицам Красавы наконец скользнуло мужское орудие. Потом вошло в нее. Хозяин задвигался сзади, тяжело дыша.
А у Харальда-то разом вставало, горько подумала Красава. И покрепче было. И побольше…
Она стояла покорно, слушая, как шлепают по ее ягодицам бедра хозяина. Терпела боль в коленях — стояла-то на жесткой соломе, и засохшие стебельки больно впивались в нежную кожу. Чужанин наконец ткнулся в нее последний раз, глухо замычал.
А потом встал и ушел в дом. Красава одернула подол, снова улеглась.
Но уснула не сразу. Сейчас бы к дуре-Забавке, думала она. Повалиться в ноги. Уж та бы помогла. Выручила.
Вот только ярл Харальд…
Глухая, темная ненависть вдруг навалилась на нее. И к этому чужанину, равнодушно ушедшему в дом, как только закончил свое дело. И к ярлу, взявшему ее, а потом вышвырнувшему из своего поместья, как ненужную ветошь…
А с утра хозяйка разбудила Красаву пинком. И по стянутым в узел морщинистым губам Красава поняла, что та знает, к кому ходил ночью ее муж.
Старуха вытолкала ее во двор. Сунула в руки ведра, пинками и тычками разъяснила, куда идти.
И Красава побрела по узкой стежке, протоптанной в снегу, идущей от ворот в лес. Поясница и плечи ныли от вчерашней работы, рубцы на спине горели…
Деревянные ведра, разбухшие от воды, даже пустые, оттягивали руки. Она брела, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на узких наледях, прячущихся под снегом. Смаргивала тоскливые слезы, сами собой выступавшие на глазах.
А потом ее кто-то окликнул. Непонятно, на чужанском наречии. И Красава вскинула голову.
На тропке, в десятке шагов перед ней, стоял высокий крепкий мужик. С непокрытой головой. Кудлатая ярко-рыжая грива полоскалась по ветру, плащ, крытый черным мехом, небрежно накинут на плечи. Рубаха алая, из дорогого шелка. Лицо широкое, с высоченным лбом. Молодое, уверенное.
А в руках, на которых были натянуты непонятные рукавицы — вроде бы из кожи, но отливавшие блеском каленого железа — мужик что-то держал. Цепь из золотых звеньев. Каплями, густо и часто, свисали с нее прозрачные камни. Сияли, ловя неяркий свет хмурого дня…
Красава разжала пальцы, выронив ведра. Двинулась вперед, как во сне, глядя даже не на дивное ожерелье, которое ей протягивал незнакомец — а на него самого.
Лишь бы отсюда забрал, стучала у нее в уме лихорадочная мысль. Забрал и увел. Раз с ходу такое дорогое украшенье предлагает, значит, не бедный. Все, что угодно, лишь бы не корячится тут дальше. Видать, она ему понравилась. Где-то ее углядел, сюда за ней явился…
Она остановилась в шаге от него. Шмыгнула носом, торопливо потерла мокрые от слез щеки — чтобы румянец проступил, чтобы заплаканной не казаться.
Рыжий мужик вскинул ожерелье повыше, что-то повелительно сказал. Красава торопливо скинула шерстяной платок, открывая шею. Развела края покрывала, повязанного вокруг тела.
И мужик приложил к ее шее. Только приложил, не застегивая.
А когда отнял руки, концы ожерелья сами собой скользнули у Красавы по коже. Сошлись сзади…
Она улыбнулась, неверяще коснулась украшенья. Ледяные на ощупь камни приятно холодили кожу.
— Брисингамен, — вдруг сказал мужик, не отводя от нее глаз — бледно-голубых, почти белесых. — Ну и каково это — заново ощутить то самое ожерелье на себе? А, Фрейя?
Говорил он на чужанском наречии, но Красава его поняла. И сама себе удивилась. Выходит, успела выучить чужанскую речь, пока жила здесь?
