Она стояла, по-прежнему цепляясь за древко. Ноги ныли, от ледяного воздуха, смешанного со снежной крупой, в груди уже зудело — нехорошо, болезненно, предвещая новый приступ кашля.
И Забава, поднатужившись, крикнула:
— Баня.
Мужчины обернулись в ее сторону. Посмотрели непонятно из-под надвинутых на лоб шапок. Забава под их взглядами закашлялась, сказала сипло:
— В баню отнести. Две… — ветер свистнул, унося ее слова, и она, вцепившись зубами в рукавицу, стащила ее. Вскинула руку, показала два пальца. — Две женщины — дотащить. В баню. Не надо стражи. Дверь бревнами завалить, на всю ночь…
— Она дело говорит, — рявкнул тут же Кейлев. — Ларс, пошли человека в рабский дом. Двух крепких баб сюда — да поживей. Пусть отволокут колдунью, и останутся с ней, заодно и присмотрят. Главное, дротик у нее из спины не вынимать, чтобы кровью не истекла. Торвальд, пошли людей за бревнами, что лежат за дровяником. Скажешь, чтобы тащили их к той бане, где девка отравилась. Ислейв, неси Сванхильд туда же.
Приемный отец как-то непонятно глянул на Забаву, а брат, отобрав копье и бросив его кому-то, снова вскинул ее на плечо. Сгрузил на пол уже в бане, пробурчал виновато:
— Я потом снаружи крикну, чтобы ты вышла, Сванхильд. Отец просил узнать у колдуньи — может, наших можно как-то расколдовать? Так у ярла меньше забот будет… и потом, оно ведь снова может повториться?
Затем Ислейв вышел, оставив дверь приоткрытой.
Забава опустилась на лавку, оказавшуюся рядом. Стянула рукавицы, задумалась, стараясь не обращать внимания на боль в ногах. Узнать про колдовство — только как? Сама Красава ей ни за что не скажет… да и Красава ли это теперь? Не пытать же ее?
Пока она думала, вернулся Ислейв, неся полупотухший факел. Бросил его в каменку, где было несколько поленьев. Выглянул в открытую дверь предбанника — и как ужаленный, выскочил наружу.
И почти тут же две бабы приволокли на покрывале Красаву, облепленную снегом, с копьем в спине. Затащили в парную, пригибаясь.
Древко копья гулко стукнуло по косяку, но Красава не издала даже звука.
Потом рабыни вышли в предбанник. Одна, глянув на приподнявшуюся с лавки Забаву, сказала:
— Приказали, как только принесем, сбегать за дровами на всю ночь. Еды прихватить, питья…
Они выскользнули за дверь, а Забава похромала в парную. Неловко опустилась на колени рядом с сестрой, темным горбом растянувшейся на полу. Позвала:
— Красава…
Сестра, лежавшая ничком, с копьем, вошедшим между лопаток, и вроде уже бездыханная, вдруг вскинула голову. Разлепила смерзшиеся ресницы, присыпанные снегом, посмотрела неожиданно живо…
И прошипела на родном наречии:
— Что, Забавка, несладко тебе пришлось? Погоди, это только начало. Ты и знать не будешь, кто к тебе подходит. И что с тобой сделают.
— А что с тобой-то сделали, Красава? — вырвалось вдруг у Забавы.
В сердцах вырвалось, зло.
Сестра в ответ скуксилась, посмотрела уже по-другому. Но головы не опустила. Простонала уже с тоской:
— Вот и все, Забавка. Кончилось все для меня. И жизни-то не порадовалась… а ведь я красивее тебя…
И Забава, поддавшись внезапному порыву, согласилась:
— Красивее, Красава.
Сестра опустила голову на покрывало, пожаловалась:
— Ничего не чую — ни рук, ни ног.
Может, оно и к лучшему, подумала Забава. Хоть от боли не будет мучиться. Столько времени пролежала в снегу… наверно, все себе отморозила.
Забава закашлялась, отворачиваясь в сторону. Потом, когда кашель стих, присмотрелась к Красаве.
Та лежала с закрытыми глазами, прижавшись одной щекой к покрывалу. Из каменки, где разгорались дрова, долетали всполохи света — и видно было, что на лице у сестры сейчас играет румянец. Нехороший, яркий.
Наверно, не следовало этого делать, но Забава потянулась и коснулась ее лба. Ощутила жар. Отдернула руку, пробормотала:
— Скоро баня протопиться. Согреешься. Еды принесут, питья…
— Все жалеешь, жалостливая? — не открывая глаз, чужим голосом отозвалась Красава. — Поздно мне еду-то…
Забава молча развязала свой платок, затянутый узлом на шее. Принялась сметать с Красавы быстро таявший снег, где ладонью, а где платком.
Потом, стащив с плеч свой плащ, укрыла ее.
И сама не понимала, зачем это делает. Жалости большой не чувствовала…
Но иначе получилось бы не по-людски. А кроме того, было у Забавы ощущенье, что она с сестрой вроде как прощается.
— Жить хочу, — вдруг прошептала Красава. — Вон как все повернулось. А тебе, колоде дубовой, ничего не делается. Самого ярла приворожила, хозяйкой в его дому стала. А я? Пластом здесь лежу, к смерти готовлюсь. Несправедливо это…
— Может, еще поживешь, Красава, — тихо сказала Забава. — Жива ведь до сих пор? Если матушка Мокошь будет милостива, и дальше будешь жить. Ты хоть поняла, что на тебе чары были? Колдовство чужое? Что не сама ты все это сотворила?
