Неждана собрала узелок и побежала в баню. Ту самую, которую нартвеги обходили стороной.
Но ее как раз сейчас сжигали. Стояли вокруг угрюмые мужики в плащах поверх кольчуг, с топорами и баграми — видно, присматривали, чтобы огонь дальше не пошел. Сруб полыхал, пуская в небо широкий столб дыма…
И Неждана, крадучись, убежала к другой бане.
Только там крутились рабыни — и ее даже не пустили, сказав, что велено все вымыть да натопить для жены ярла.
Как же быть-то, подумала Неждана, стоя возле закрытой двери и прижимая к себе узелок с чистой одеждой. В первый раз ведь согласилась на это дело не потому, что рабыня. Не потому, что деваться некуда и хозяйскую волю надо исполнять. Не потому, что есть глупая надежда, что потом будет хоть чуточку легче — как надеялась с сыном Свенельда.
Все зная и понимая, захотела лечь с мужиком. По доброй воле, чтобы понести…
Был только один выход.
Она вздохнула, а потом побежала к коровнику. Быстро, пока никто не видит, схватила пару ведер из тех, что были там приготовлены для вечерней дойки. Узелок с одеждой взяла под мышку, вернулась к рабскому дому тоже бегом. У стены зачерпнула снега из чистого сугроба…
А потом забилась с ведрами в самый дальний угол рабского дома. Там, впрочем, никого не было — всех, у кого нет постоянной работы, погнали чистить и скрести хозяйскую половину. И баню, как выяснилось.
Неждана скинула с себя одежду, встала на нее голышом. Загребла пригоршнями снег и принялась натирать кожу. Тихо ахала, жмурясь и дрожа.
Чтобы до скрипа. Чтобы ни запаха пота, ничего…
И волосы снегом обтерла. А потом торопливо принялась растираться одной из чистых рубах. Надо было еще успеть вернуть ведра, пока их не хватились.
Девчонка, увидев свои ноги, испуганно глянула на него — и сжалась.
— Так и должно быть, — объявил Харальд со спокойствием, которого на деле не чувствовал.
Подумал быстро — она меняется. И учитывая все, причина этого он сам. Какой она станет? Как далеко это зайдет?
Что, если Сванхильд тоже когда-нибудь начнет рвать людей, как он когда-то? Его это не пугало. Пара-тройка рабов в год — о чем тут вообще говорить?
Но вот для нее, с ее-то страстью всех жалеть…
Плохо, что никто из сыновей Мирового Змея не задерживался на земле так долго, как он. И Ермунгард может не знать, что твориться со Сванхильд.
Харальд спокойно улыбнулся. Приказал, снова усаживаясь на край кровати:
— Ешь. Теперь все будет хорошо.
Уж в который раз ей это обещаю, скользнула у него мысль.
Он быстро поел, старательно изображая, что голоден и думает только о еде. Заставил Сванхильд, почему-то прятавшую от него глаза, съесть несколько кусков. И ушел, объявив, что сходит за чистой одеждой для себя и для нее. В опочивальню тут же заскочила поджидавшая за дверью Гудню…
Столб дыма от горевшей бани поднимался над крепостью. Харальд, шагая к главному дому, покосился на него. Нахмурился.
Что-то от него ускользало. Что-то не складывалось во всем происходящем…
Он дошел до своей опочивальни и обнаружил, что сундуки с одеждой уже перенесли в покой напротив. Рабыня, под надзором стражника спешно домывавшая там полы, при его появлении метнулась в угол и замерла, боясь шевельнуться. Харальд, не обращая на нее внимания, открыл свой сундук. Набрал одежду для себя, добавил еще пару штанов для Сванхильд.
Затем перешел к ее сундуку. Присел перед ним, разворошил стопки тряпья, отыскал нижнюю рубаху не из шелка, а из красного полотна. Красного, как кровь…
Он вдруг замер, глядя на рубаху в руке. Кровь.
Сванхильд — женщина. Пусть ей всего девятнадцать — но все же баба. Когда у нее было то, что раз в месяц бывает у всех баб?
Прежде, до свадьбы, случалось, что он не трогал ее по нескольку дней. Из-за походов, из-за драк… потом из-за того, что она обгорела на пожаре. И Сванхильд могла пройти через то, что привычно всем бабам, в эти дни. Но теперь-то, теперь…
Они спят в одной кровати больше месяца. Лишь раз он не трогал ее сразу две ночи подряд — из-за того, что бегал по крепости.
Но приходил днем. Виделся. А запаха крови — не чуял.
Но в прежние дни, когда с ней что-то случалось, от нее попахивало кровью. Из-за раны, из-за треснувших волдырей на пояснице, которые пускали сукровицу…
У меня не может быть детей, с неверием и какой-то странной тяжестью на сердце подумал Харальд. Не может.
Все бабы жили с ним по нескольку месяцев. И поскольку прежде зимовья были спокойные, все шло как положено — каждую ночь. За исключением тех дней, когда от баб пахло кровью…
Он выпрямился. Уставился невидящими глазами в стену.
Если Сванхильд беременна, то это объясняет, почему она видела все серым, а людей красными. Почему устояла перед колдовством Кресив. Почему так быстро зажили обмороженные ноги, прошел кашель.
Почему она не слегла с лихорадкой после того, как бегала голышом в метель, наконец.
Его кровь — в ней.
Девчонка беременна. И от него, поэтому меняется.
Сказать ей? А если все сказанное на земле слышат боги в Асгарде? Кресив, по словам Сванхильд, удивилась, когда девчонку не взяло колдовство. Выходит, даже боги знают не все — во всяком случае, пока…
