Странно, прежде Неждана его не замечала. Ровный такой след, как от ножа, только поверху чиркнувшего…
— У тебя в глазах — морской туман, — как-то непонятно сказал Свальд.
Это у меня в голове туман, путано подумала она. И вцепилась изо всех сил в покрывало.
— Ты меня еще будешь обнимать. И сама ласкать начнешь, — пообещал он.
Видно, тумана в ее голове оказалось слишком много, потому что Неждана вдруг вытолкнула сквозь полуоткрытые губы:
— Не хвались, когда в бой идешь… хвались, из боя возвращаясь. Да и то — если с победой…
Свальд обнажил в усмешке крупные ровные зубы.
— Дерешься до конца, так, Нида? Ничего, ты еще научишься подо мной стонать. И по-настоящему, без притворства…
Его колено раздвинуло ей ноги, а в следующее мгновенье Неждана изумилась.
Никогда еще ей не было так хорошо. И от чего? Стыдно сказать — от того, что какой-то мужик в нее срам свой засовывает. И от того, что сверху разлеглось, придавив ее к постели, тяжелое мужское тело.
Но боль внизу живота, которую она чувствовала, пока он ласкал ей грудь, тут же прошла, сменившись удовольствием. Острым, жарким, так что хотелось лишь одного — запрокинуть голову и вцепиться в этого клятого нартвегра. Обнять его.
И чтобы не отпускал.
Потом он двинулся, и Неждана уже из последних сил стиснула скомканное покрывало. Закусила губу.
Свальд издал короткое, насмешливое:
— Ха.
И медленно вышел. Прошептал сверху, торопливо потершись колючим подбородком о ее лоб:
— Первый голод у меня уже прошел… так что все закончится не так быстро, как ты надеешься, Нида. А потом будет еще один раз. И еще. Ночи, как я уже сказал, теперь длинные. Утром ты проснешься тихой и покорной.
И Неждана, хоть губу закусывала изо всех сил — но ради такого дела вдохнула побольше воздуха. Бросила отрывисто:
— Смотри не надорвись. А то будешь утром ноги волочить по снегу, после таких трудов…
Свальд хохотнул. И рванулся так, что она охнула.
Но не от боли, что было хуже всего. От наслаждения.
Покончив с мытьем, Харальд отнес Сванхильд в женский дом. Опять на плече, как в баню нес — потому что в одной руке была секира.
Девчонка и на этот раз не протестовала, только цеплялась за плащ на его спине. Приподнималась, чтобы не висеть на плече кулем.
Наконец-то научилась послушанию, довольно думал Харальд, печатая шаг по скрипящему под ногами снегу. А потом, оставив жену в маленькой опочиваленке, где ее уже дожидалась Гудню, вышел.
Солнце закатывалось, по снегу быстро ползли длинные тени. По двору уже никто не шастал, крепость казалась вымершей. Харальд прошелся по драккарам, установленным под стенами. Еще раз повторил, чтобы никто не высовывал носа наружу — если, конечно, не услышат звона оружия. Или лая собак.
Потом выпустил псов и зашагал к кухне.
В дверь, чтобы ему открыли, пришлось колотить — пара рабов, оставшихся здесь на ночь, была насмерть испугана тем, что творилось в Йорингарде в последнее время. И смертью его воинов, и историей с колдуньей…
Харальд сам накидал в глубокую миску еды для себя и жены. Прихватил баклагу с элем — и уже повернулся к двери, когда вдруг вспомнил, что Сванхильд эль не больно-то любит.
Опять же — беременная.
Он оставил у стола секиру, рыкнул на рабов:
— В угол. И чтоб ни шагу оттуда.
Затем, пристроив баклагу под мышкой, а миску в сгибе локтя, прошел в холодную клеть. Выбрал на полках один из кувшинов с молоком, оставленных там, чтобы к утру было чем задобрить кашу. Подхватил его той рукой, которую отвел для еды, вернулся на кухню, взял у стола секиру — и вышел.
Дверь женского дома пришлось пинать, чтобы воины, стоявшие на страже в проходе, открыли своему ярлу.
Гудню при его появлении вставала с сундука, тихо пробормотала:
— Доброй ночи, ярл.
И исчезла. Харальд сделал несколько шагов от двери, прислонил секиру к стене рядом с кроватью. Замер.
Сванхильд дремала, примостившись на постели поверх покрывал — в красной рубахе, которую он сам для нее выбрал. Ноги в толстых носках подобрала под себя…
Она казалась такой исхудавшей и заморенной, что Харальд вдруг ощутил укол ярости. Постоял над ней молча, не выпуская из рук принесенной снеди.
Потом сгрузил все на сундук, скинул плащ, разделся, оставшись в одних полотняных штанах. Снова подошел к кровати, присел.
И задумался, глядя Сванхильд в лицо — полузакрытое копной распушившихся светлых волос.
Девчонка носит его детеныша. Увидит ли он его? Или уйдет в море, к Ермунгарду, прежде, чем тот появится на свет?
И каким он будет, этот детеныш? Тоже, как он сам, примется рвать баб, когда подрастет?
В том, что родится сын, Харальд не сомневался. Кровь родителя крепка, она приносит только мужчин…
И это к лучшему. Если его детеныш, еще не созрев толком, уже заставляет Сванхильд видеть мир таким, каким видит его он в свои недобрые мгновенья — значит, наследие Ермунгарда сильно в его нерожденном сыне. Для женщины такое ни к чему.
Харальд погладил девчонку по ноге — от коленки, вниз. Произнес негромко:
— Сванхильд. Ты должна поесть.
