— Эль горчит, — пробормотал он. — Вот и кривлю морду. Ты ешь, Сванхильд. А потом — спать. Завтра встанешь вместе со мной.
Он подхватил кусок еще чего-то съестного из миски, начал жевать, не замечая вкуса.
В третий раз боги вмешались в его жизнь, когда серебро на коже загорелось во время пожара и он сомлел. Один тогда хотел смерти Сванхильд. В этом был смысл — именно она гасила серебро на его коже…
Но почему Фрейя, вселившись в Кресив, просто не убила девчонку? Не сделала того, что хотел сделать перед этим Один? Хотя, не будь Сванхильд беременной…
С ней позабавились бы стражники, тяжело подумал Харальд. Она не пришла бы в себя, не схватилась за секиру. Вот от этого и надо плясать.
А он бы озверел, случись все именно так.
Харальд торопливо глотнул эля, чтобы смыть горечь, появившуюся во рту от этих мыслей. И тут только заметил, что Сванхильд перестала есть. Сидела на кровати, подобрав под себя ноги, смотрела на него задумчиво…
На скулах у девчонки горел румянец, все еще немного болезненный. Щеки ввалились, синие глаза опять стали огромными.
Отвлекусь ненадолго, решил Харальд. Может, потом мозги заработают лучше.
Он встал, подхватывая миску и баклагу. Отнес к сундуку — и, уже разворачиваясь, столкнулся с девчонкой, метнувшейся следом за ним с кувшином в руках.
Харальд замер, глядя, как она нагибается, торопливо опускает кувшин. Решил — нет, Сванхильд он все равно не тронул бы. Но вот остальных…
И серебро снова могло засиять у него на коже. От ярости, от ненависти, от горя.
А если бы Один, как на том пожаре, чуть-чуть подтолкнул свой дар в нужную для богов сторону? Полез бы он после этого на какую-нибудь бабу, хлебнув сначала зелья?
Сванхильд, когда на коже загоралось серебро, он прижимал с удовольствием. Правда, один раз попытался придушить…
Но даже если так — чего боги ждали столько времени? Могли бы еще летом отправить к нему в Хааленсваге того германского купца, посланца Готфрида. С лживой сказочкой о том, что он по ошибке заплыл не туда, куда надо, не зная здешних мест. С рабыней и зельем на борту, приготовленными для берсерка, сына Ермунгарда…
И неважно, когда это бы произошло — до появления Свальда с девками, предназначенными в дар брату, или сразу после этого. Ермунгард тогда еще не успел прийти в себя достаточно, чтобы рассказать ему все.
Он позабавился с Кресив, уже положив Сванхильд на свое ложе. С еще одной бабой уж как-нибудь справился бы. А потом взлетел…
Или Ермунгард снова появился бы вовремя? На это соображения родителю хватало даже тогда.
Девчонка выпрямилась. Укоризненно улыбнулась ему, объявила:
— В другой раз миску нести я. Это мое дело. Теперь спать?
Она потопала к кровати, а Харальд, проводив ее взглядом, решил — потом додумаю.
И двинулся следом.
Догадка блеснула, когда он уже содрал со Сванхильд красную рубаху — и она лежала под ним, задыхаясь. Губы полуоткрыты, ладони на его плечах…
Боги не хотят, чтобы он поднялся в воздух. Да и может ли он вообще взлететь? Так ему сказал Ермунгард — но он лишь повторяет то, что услышал от кого-то. Разум у родителя был затуманен до недавнего времени. Еще недавно Мировой Змей чуял, а не думал.
Боги хотят, чтобы он ушел в море. К родителю.
Харальд замер. Даже желание, жегшее тело, вдруг затихло. Хоть злой кровоток по-прежнему бил в виски частыми молотками…
Он коснулся щеки Сванхильд, уставился ей в лицо. Навис над ней, не двигаясь.
Девчонка, судорожно вздохнув, чмокнула его ладонь, потом потянулась к нему. Счастливая. Довольная. Своя. Харальд ощутил, как ее губы коснулись его губ. Она его поцеловала…
Мысли кружились опавшей листвой на ветру.
Что было бы, если Сванхильд тогда, на пожаре, сгорела? Остался бы он после этого на берегу?
Вряд ли, решил Харальд. Да, он нашел бы виновных, наказал, кого следует… и наверно, прикончил бы заодно пару невиновных. К примеру, Убби — за дерзость.
А Свальда хотелось придушить с самого начала, как только он очнулся рядом с горящим домом. Скажи ему тогда кто-нибудь о смерти Сванхильд — и брат умер бы прямо там.
Но потом, после гибели виновных, берег для него опустел бы. Возможно, он в один прекрасный день нырнул бы в море — а назад не вынырнул.
Однако история с Тором, Фрейей и Кресив была посложней.
Губы Сванхильд коснулись его шеи. Харальд хрипло выдохнул:
— Продолжай…
И откинулся, заваливаясь на спину. Потянул ее за собой. Золотистая макушка блеснула над его грудью, пряди щекочуще скользнули по коже.
Так же щекотно прошлись и поцелуи девчонки — от шеи, ниже, по груди. Слишком мягкие и легкие для его кожи.
Надо вспомнить, с чего все началось, подумал Харальд.
Но вспомнить с самого начала.
Тор нежданно-негаданно вышел на свою охоту в окрестностях Йорингарда. И его почуял Ермунгард. Предупредил об этом при встрече, даже обмолвился, что хотел сам выйти на берег, для разговора с сыном. Потом в крепости начали погибать воины…
И он выслал Кресив из Йорингарда — а боги тут же подослали к ней рыжего мужика с ожерельем.
Почему к ней, почему не к любой другой бабе из крепости? Потому что та ненавидела Сванхильд?
