Марьянка продолжила орать не своим голосом мне в ухо. До хрипоты, до боли в горле. С широко раскрытыми глазами и застывшим ужасом на лице.
— Испуг? — спросила я ее бледное лицо. — Выливать надо.
Подошла к содержанке, попинала ее ноги и приказала:
— Воды нагрей, да свечи неси. Испуг дочке выливать буду.
На ней моя маленькая толика силы сработала. Ее потрясенное выражение лица изменилось и она споро бросилась греть воду в чайнике.
— А что это было? — бледными губами запищала Ульяна.
— Спусковой механизм — злоба и ненависть, — я подкинула дочку, но та не переставала орать. Она вцепилась в мои волосы и теперь перешла в хрип. — Проклял кто-то мальчиков род. По мужской линии передается.
— А как ты это поняла?
— Глаза его сказали. Воду не перегрей и тряпицу чистую неси.
Девушка бросилась исполнять наказ, а я приступила к своему делу. Мое сердечко дергалось от крика дочери, но я понимала что нужно все правильно подготовить, а иначе только хуже сделаю.
Дочку в таз поставила и сверху лить стала водицу теплую колодезную со словами:
—
Дочка рот прикрыла и стала плакать, как обычно: со слезами и руками ко мне стала тянуться.
Но я продолжила. Силу свою всю в слова тайные вливая.
Взяла воск топленый в тряпицу и стала его мять руками над головой ребенка и обходя по кругу, формируя из него круг.
—
Марьянка плакать вовсе перестала и я взяла ее на руки, в полотенце завернув.
— Мама, — протянула она и уткнулась мне в шею.
— Поспи, Ладушка. Поспи, родимая, — поцеловала ее носик, личико и ручки.
Малышка уснула, а Ульяна бросилась все прибирать.
— Воду подальше за калитку вылей, — прижала свою крошку к груди и присела на лавочку.
Ульяна побежала избавлятся от колдовских атрибутов, а я села ближе к печки и неосознанно стала напевать колыбельную:
— Ой, лалю, лалю, лалю, я тебя качаю, сны яркие привечаю, а темные отгоняю. Ой, лалю, лалю, лалю...
В терем вошел бледный и потрепанный Радим. Он окинул взглядом светелку. Заметил меня. Его взгляд потемнел. Сделал пару шагов в мою сторону, будто хотел обнять, но отчего-то повернул на кухню. Через несколько минут вернулся с тазиком теплой воды и лоскутами.
— Дай, — нежно взял мою раненную руку.
Дала.
Он полотенце размотал, а рану стал промывать. Кровь с новой силой потекла из ранок. Он руку мне обмыл и туго лоскутами перевязал.
— Такие раны так просто не заживают, — тихо сообщила я.
— Прости, — понурил голову мужчина сидя передо мной на коленях.
— Когда он появился в твоем доме? — начала я свой распросс.
— Четыре года назад, — он обхватил руками свой заветный мешочек с песком и посмотрел на меня.
— В том что случилось, нет твоей вины, — устало улыбнулась мужу. — Такой оборот у него впервые?
Мужчина мотнул головой:
— К осени агрессивен. Часто забывает о том, что человек. Ночью воет на луну. Но никогда не кидался. Как только чувствовал злость — убегал и прятался. Я даже место для него соорудил, чтобы его никто не нашел, — честно отчитался муж и поцеловал мои пальцы на раненной руке. — Что я могу сделать?
— Сними мешочек, — заглянула ему в глаза.
Мужчина дрогнул. Взгляд отвел. Секунду посидел, поджав губы. Потом осторожно снял мешочек и с готовностью посмотрел мне в лицо.
Сила его колдовская как водопад хлынула в комнату. Затопила все, раздвинула стены, вдохнула аромат озона в воздух. На меня смотрело бушующее море, искрящееся пламя, рвущийся ветер и вздымающаяся земля. Неудержимые стихии сплелись во взгляде родном и наполнили меня своим превосходством и устрашающей мощью.
— Повторяй за мной, — вмиг охрипшим голосом зашептала я. — Траян — брат мой родной, направь силу мою к истоку.
— Траян — брат мой родной, направь силу мою к истоку.
— Заживи рану силой моей и не дай крови пропасть.
