Неизвестно какие, но явно страшные, за ради добрых никто не стал бы тяжёлый корабль впустую гонять. Утром кот на дубу мявкнет, объявит… Дальше мысль заткнулась, потеряв ход... Повернулась вхолостую в дурной голове, как колесо на колдобине, зацепилась – зайти и поговорить всё равно надо... Ага, в прошлый раз он зашёл в дом, махая царёвой пайцзой, а теперь… А теперь карман пуст, сам же и отдал её Варваре потехи ради. Почему нельзя вернуться, повинится боярину Зубову с утра, да спокойно в приказе взять новую? От одной мысли с чего-то стало неуютно, зато в крови чем дальше, тем сильнее вскипел дурной, словно пьяный азарт.
Впереди, в луче света мелькнула серебристая лента, пробежали искры, сияние лампы оборвалось, она замигала и погасла. Морена на дальнем конце подворья сделала вид, что кто-то туда пытается влезть – но при этом оставалась незаметна, пошумит, пошевелит куст или оставит след. Невидимый в темноте человек в доме хрипло, тяжёлым голосом обматерил непонятного лиходея многоэтажным загибом. И пока растерянные холопы громко ругались на чертовщину, пытаясь понять – Дворовый с Овинником зло шутят или в самом деле кто лезть пытался – Григорий, уже не думая – перемахнул через забор и пригнувшись, рванул вперёд, через сад. От тени к тени, зигзагом добежал до дома, запрыгнул с маху, зацепился за резную балясину на галерее первого этажа.
Весь подобрался, замер, услышав скрип дерева под сапогом. На крыльце мелькнул неяркий свет обычного масляного фонаря, голос – Григорий узнал его. Тот самый старый, как из морёного дуба рубленный дядька, в прошлый визит сам приставу кланялся, но и заставил держать пайцзу наотлёт. Похоже, дядька был опытный – замер, чего-то услышав или просто почувствовал? Развернулся и начал осматриваться, внимательно шаря лучом фонаря по тёмным углам. Втянул воздух – угол дома пока прятал его в тени, но Григорий видел, как рука старика упала на рукоять кривой сабли. Лунная лампа щёлкнула и загорелась, её лучи выхватили неясную тень во дворе. И шевеление веток, словно кто-то пытается от испуга вылезти со двора через забор обратно. Старик ругнулся, перекрестившись, и опрометью бросился туда. Григорию оставалось сказать морене спасибо, донельзя она вовремя.
Дорога через первый этаж оказалась свободной. Ещё один рывок по балясинам, вверх. Галерея второго, боярского этажа. Здесь всё тихо, только витражное окно в кабинете Павла Колычева дрожит, мерцает странным радужным светом. Не утерпев, подобрался, заглянул одним глазом туда – в знакомом кабинете горел свет, боярич сидел за столом, то ли писал, то ли вычерчивал какую-то схему.
«И леший с ним», – подумал Григорий, залезая ещё на этаж наверх.
Вот мезонин, узкая девичья светлица под самой крышей, знакомое окошко, ставни с милыми фениксами. Дёрнул – само собой заперто, осторожно, тихо постучал. Раз и другой. Замер, на миг сомневаясь – собственная отвага показалась на миг нелепой и сумасшедшей дуростью. Наслушался ветра... а ведь Варвара уже давно спит. Но тут в глубине комнаты раздался еле слышный, но такой милый голос. И Григорий, не сомневаясь уже, выхватил из-за сапога нож, одним движением подцепил щеколду замка, откинул и залез внутрь.
Варвара уже явно собиралась ложиться спать, переоделась в ночную рубаху. Но она точно ждала его, верила – он придёт! Потому что задремала, сидя за столом, накинув на плечи платок для тепла и уронив голову на руки, а рядом оплыла догоревшая свеча. Григорий осторожно поцеловал девушку в висок. Ещё в полусне она радостно пробормотала:
– Всё-таки пришёл… – дальше проснулась, вскочила, упёрла руки в бока и попыталась было грозно продолжить: – Явился!..
Вышло так мило, что Григорий скинул холодный кафтан, чтобы уличным холодом не застудить, сгрёб милую в охапку, намотал прядь её волос на палец и прошептал прямо в ухо:
– Ага, явился. Больше нам никто не помешает, и я весь только твой.
Варвара попыталась высвободить свои волосы, но Григорий не дал, склонился, коснулся легонько её пока ещё сомкнутым губ... с нежной и мягкой настойчивостью они сводили его с ума. Платок сполз с плеч под ноги, а ладонь погладила девушку по рыжей гриве, скользнула ниже, бережно провела по лопаткам и замерла на пояснице. Варвара встряхнулась, по-кошачьи ловко – вывернулась из его рук. Но не отстранилась, качнувшись – сама его схватила за плечи. Притянула к себе. Лунный свет пробежал, вспыхнул на волосах огненной, рыжей короной, глаза сверкнули, став голубыми и, вдруг бездонными. «Эй, ты чего...» – хотел шепнуть было оторопевший Григорий – и не смог… Или не захотел? Да и поздно уже стало. Варвара крепко притянула его, прижала к себе. Держать вот так в руках любимую девушку, обнимая через тонкую ткань ночной рубахи пьянило не хуже доброго сурожского вина. И не понять, что первое полетело на пол – ночная рубашка Варвары или рубаха и штаны. И сколько оба стояли обнявшись, глядя друг другу в глаза. Григорий накрыл её губы своими, поцеловал, крепко, оторвавшись лишь на короткий, показавшийся вечностью миг. Поднял на руки, качая, бережно положил на кровать.
