– Кому надо заранее морду бить? И скоро ли к нам приедут сваты на боевом носороге?..
Сёстры улыбнулись, Таисия фыркнула и сказала Григорию:
– Дурак ты, братец. Чуть что так сразу и бить…
Договорить не успела. На церкви забили колокола – мерно, гулко, тревожно...
– Что, война? – спросила мать, тихо, чуть слышно охнув.
Сёстры побледнели, и даже огненный мышь от страха нырнул в чугунный котелок и там заметался, пустив тонкую искру. Григорий прислушался к звону, подсчитал удары, чуть слышно выругался про себя. Сказал:
– Хуже, смотр...
В следующие два часа воинство пресветлой Ай-Кайзерин было воистину непобедимо – любого врага хаотично бегающие по слободе во все стороны сразу жильцы затоптали бы не заметив. Коней из конюшен вывести, накормить и почистить как следует, ружья и кривые сабли-венгерки перепроверить и наточить, патроны у кого нет накрутить, пересчитать и сложить в сумки-ладунки, перевязи с апостолами набить как положено, шлемы с нагрудниками получить на амбаре у съезжей по описи, вычистить наскоро, да натянуть кое-как. Один Пахом Виталич, боярин Зубов не бегал – мешала пораненная нога, боярское достоинство и наеденные за мирные годы бока – зато ругался и тряс бородой разом за всех.
Через два часа жильцы всё-таки построились и выехали под неяркое осеннее солнышко. Ружья через плечо, кривые сабли у пояса, кафтаны зелёные нараспашку, золочёные застёжки-разговоры сверкают, вороньими крыльями хлопают за спиной короткие плащи-епанчи. Боярин впереди на суровом, специально под его брюхо купленном тяжеловозе. Гришка на тонконогой ногайской Ласточке – на три ряда сзади, по флангу. У десятников к сёдлам приторочены крылья с трещащими перьями, вместо флага над колонной вьётся боярская, развевающаяся на ветру борода. Из-за заборов выглядывают любопытствующие глаза ребятни и женщин. Но поскольку смотр, а не война – все весёлые, а вслед жильцам несутся шутки и зубоскальство, а не плачь и прощание.
«Красавцы, – хихикал голос Катерины между ушей, – орлы».
– Веселей, курицы мокрые, – рычал боярин, оборачиваясь и приподнимаясь в седле.
Аллеманский тяжеловоз под ним прогибался, задирал морду, сурово ржал – не надо быть мастером зверей, чтобы понять, что конь о них всех и о боярине отдельно думает. Глухо бил привязанный к седлу тяжеловоза барабан, звук сливался с треском перьев на крыльях, стуком берендеек-пеналов на перевязях и с лязгом сотни копыт, плыл над землёй суровым, раскатистым басом. Григорий самым наглым образом заснул, откинувшись на луку седла и задрав в небеса лохматую, вьющуюся на осеннем ветру бороду.
Через час его разбудил крик: «Ура!». Открыл глаза, проморгался, увидел, как их жилецкая сотня колонной выворачивает на смотровой луг. Справа горка насыпана, на насыпи флаги, стоит палатка – жёлтый и алый шёлк её переливается, блестит ярко на солнце. Перед нею, степенно и в ряд – жёлтые, алые и чёрные высокие шапки, не по времени тяжёлые шубы, долгие бороды: видно, как блестят серебром. С разрядного приказа дьяки и головы, а может и воевода – точно, над одной из высоких шапок поднят трёххвостый, развевающийся по ветру бунчук. Старый Лесли, неймётся деду. Ладно, – подумал Григорий, перевёл взгляд влево, на дальний край луга. Насыпь, ростовые щиты-мишени, аляповато раскрашенные мордами демонов.
– Похоже, Кать?
«Не очень... Хотя третий слева – явно ликтор. Выглядит, будто этого рисовали с натуры».
Григорий пригляделся – из всех страхолюдов третий слева оказался неожиданно милым на вид. Диковатый, странный, но хотя бы не очень большой паук. С человеческим – почему-то – лицом и большими, размалёванными в две краски глазами. Чем опасен? Этого Григорий спросить не успел. Команда – налево, кругом, к торжественному проходу с салютацией – ружья зарядить, приготовиться...
– А может, не надо? – рявкнул было Григорий, но поздно.
Колонна заворачивала уже. Осталось от души матюгнутся, прикинуть количество идиотов, по привычке забивавших сейчас пулю в ствол – вместо холостого заряда пороха. Помножить на ещё отцом вбитое «впустую, в небо не целься, в ангела попадёшь». Вычесть воеводу – как самую яркую, очевидную и так и притягивающую все мушки цель. И вывести из всего этого расстояние от смотрового луга до Лаллабыланги. Пока прикидывал – салют успел рявкнуть и дым рассеяться – повезло. А снесённую с головы шапку старый Лесли явно уже записал в «невзгоды и тяготы воеводской службы».
Зато непарадная часть стрельбы прошла на славу, лихо, под гиканье и отчаянный лошадиный храп. Сотня развернулась чётко, по уложениям, крутанула на полном скаку «карусель», лихо расстреляв все мишени, благо они не отстреливались и вообще – стояли как паиньки и вели себя мирно. Потом собрались, построились снова. Боярин Зубов привычно ругался. Григорий откровенно зевал в седле, Ласточка под ним мотала головой и фыркала, явно прикидывая в уме расстояние отсюда и до кормушки...
