Я хотела читать дальше. Хотела видеть письмо, что он ей написал, от первой и до последней буквы, но Евангелина не позволила мне увидеть ничего, кроме нескольких строк ниже, где было написано, что школу детям Сергей выберет сам, и подойдёт со всей ответственностью сумасшедшего отца (даже не сомневаюсь, что он будет совершенно безумным отцом) к этому выбору, а вот уже университет — по её усмотрению.
— Он всё ещё пишет письма, да? — покачала Евангелина головой, правильно оценив мой застывший взгляд. — Он всегда был таким старомодным и таким трогательно убедительным.
Она встала, легко закинув сумку на плечо.
— Надеюсь, ещё раз объяснять, что ваш брак не имеет юридической силы — лишне? Он мой законный муж, у нас семья и ребёнок, а ты ему никто, — бросила она на стол купюру в оплату за воду и сочувственно покачала головой: — Глупая, наивна, доверчивая девочка. Забудь о нём. Он же сказал: «Перестать думать, что всё могло быть иначе. Что у вас могло быть будущее. Забудь меня, малыш. И живи дальше», — процитировала она слова, что он мне сказал в тюрьме, прощаясь.
Но откуда она?.. Он ей рассказал? Я подняла на неё глаза.
— Как тебе ещё понятнее объяснить? — передёрнула она плечами. — Какие бы красивые слова он ни говорил, чего бы ни обещал — он просто тебя поимел, детка. Ты поверила пустым обещаниям женатого мужика, — смерила она меня взглядом как жалкую, отвергнутую, обманутую любовницу и уточнила: — Что бы между нами ни происходило — давно и добровольно женатого. На мне, — усмехнулась она и, круто развернувшись, пошла прочь.
Забудь меня, малыш. И живи дальше…
Забудь меня…
И другие его слова, что он сказал раньше, в камере, вспомнились мне сейчас:
Иногда это всё меняет. И ребёнок становится важнее всего остального…
А ещё слова дежурной надзирательницы, что жена к нему уже приезжала.
Вчера, даже если бы могла говорить, я не знала, что крикнуть Евангелине вслед.
Но я не могла. И наверно, выглядела глупо, открывая и закрывая рот, из которого не вырывалось ни звука, как выброшенная на берег рыба, но именно так я себя и чувствовала.
Всё, что я должна была ей сказать — всё это пришло мне на ум позже. Когда, покачивая конским хвостом алой масти и стройными бёдрами, она скрылась за дверями кафе и меня словно включили.
— Да пошла ты! — выкрикнула я, пугая посетителей.
Плевать, что обо мне подумают.
— Да пошла ты! — бубнила себе под нос, когда неслась через подворотню домой.
И расхаживая по комнате, прижимая телефон к уху, снова и снова повторяла то же самое, как мантру, как молитву, как чёртово заклинание: да пошла ты, да пошла ты, да пошла…
— Валентин Аркадьевич! — буквально выкрикнула я. — Я сейчас пришлю вам снимок. Одну интересную бумажку… Какую? — я усмехнулась. — Вы сами поймёте, когда получите. И сами поймёте, что с ней делать. Перезвоните мне, хорошо?
Я сфотографировала свидетельство о браке, что вручила мне красноволосая сука, и отправила ему.
И, ожидая реакции адвоката, всё ходила и ходила туда-сюда как маятник по комнате.
Перед глазами стояло её распростёртое на кровати тело, разметавшиеся по простыням красные волосы, блики свечей по стенам, что теперь казались мне зловеще чадящими. А по стенам словно ползли настоящие змеи, а не светильники…
Вздрогнула от звонка.
— Евгения Игоревна, — растерянный голос адвоката. — Я, конечно, всё перепроверю, сделаю запрос, всё лично уточню и разузнаю, но… я даже не знаю, что сказать. Ничего, кроме того, что это какая-то чудовищная ошибка, или злой розыгрыш, или нелепица мне просто не приходит на ум. Где вы взяли это свидетельство? Даже ещё с печатью нотариуса?
— Ну, приезжайте, я вам эту бумажку прямо с синими печатями вручу, она у меня на руках, если вы мне не верите.
— Да вам-то я как раз верю. В голове не укладывается абсурдность ситуации, — явно был он взволнован не меньше меня. — У меня к вам только одна просьба. Евгения Игоревна, пока я всё не проверю, пожалуйста…
— Это лишне, Валентин Аркадьевич, я ничего и не собираюсь предпринимать, пока не поговорю с Сергеем, — ком опять подступил к горлу, но я его проглотила, распрощавшись с адвокатом.
Швырнула в урну букет: алый цвет шишек теперь был мне ненавистен.
Сверкающему чистотой и уютом дому в тот момент я была благодарна за то, что он пустой: все разъехались по домам.
Забудь меня…
Глупая, я так радовалась, что этот дом перестал быть штаб-квартирой, что теперь это наш Дом. Дом, который ждёт и готовится к возвращению хозяина.
Я вышагивала по длинному коридору взад-вперёд всю ночь не в силах остановиться, не зная, что думать, что делать.
Я знала точно только одно: что я приеду в СИЗО к одиннадцати часам.
Что я увижу его во что бы то ни стало.
И я увидела…
— Ну вот и поговорили! — сказала я Перси, запуская пса в квартиру.
Цветы уже доставили. Нарядные букеты стояли в каждом углу и благоухали на всю квартиру.
Я сползла по стене на пол прямо в прихожей, закрыла руками лицо и заплакала.
Глава 32. Моцарт
— Что ты сделала? Что, твою мать, ты сделала? — не орал, скорее шипел я в ярости.
