- Городовой его подобрал у трактира на Большой Скобе. Григорий Алексеич был вусмерть пьян, около него уже крутились сомнительные личности, обобрать хотели, наверное.
- Дальше чаво? - Фома разважничался. Он сравнивал все это время своего хозяина и молодого гостя, и сравнение вышло в пользу Егорова. Поди, Федька и помоложе будет, а вона какой важный, губа вперед, взгляд орлиный, чисто Цезарь бронзовый из кабинета.
- Городовой его узнал, ну, в участок привез. Спит он там.
- И ладно. Пусть почивает, раз притомился, - хмыкнул Федор.
- А господин полицмейстер, он с тятей вашим приятельствовал, сказал, что негоже уважаемому человеку с шелупенью всякой отираться. Езжай, говорит, Мартын…
- Кто есть Мартын? - встрял Фома.
- Я, - замигал своими щенячьими глазами молодец, потом, вспомнив о важности поручения, бодро продолжил: - И послал он меня к вам. Пусть, говорит, приедет заберет папаню, штрафик заплатит, и с Богом.
- Тащи, Фома, сапоги, будем собираться.
- Куды?
- На кудыкины горы. - Федор отвесил конюху затрещину и резко встал.
…Григория из участка они забрали, был он и впрямь в отключке, что вызвало отвращение что у Федора, что у Фомы: сын не любил всю пьянь без исключения, конюх - ту, что не держалась на своих ногах, а падала и пускала пузыри.
Они погрузили вялого, бормочущего всякую нелепицу Григория в экипаж и отъехали.
- Домой повезем? - робко спросил Фома, он после тяжелой затрещины на время присмирел.
- На кой черт он мне дома? Соплями ковры мне испоганит. Давай к Ленке.
Федор пихнул отца в бок. Григорий зашлепал губами, выпустил изо рта пузырь и вновь замер.
Было уже совсем темно, когда они прибыли, но гроза так и не началась. Федор пробежал к крыльцу, часто застучал, ему открыли. Через минуту они уже стояли лицом к лицу - тетка и племянник.
- Чего тебе? - Лена парня недолюбливала, ей не нравилась его надменность.
- Не хочешь на брата посмотреть?
- Не видела я его, что ли?
- У тебя живет?
- Да уж, коль сынок из дому выкинул.
- Мне пьяная скотина в доме не нужна.
- Мне очень нужна! - Тетка подбоченилась, готовая к перепалке. - У меня дите десятилетнее, какой пример Гришка-то подает? У нас в семье как-никак все трезвенники. А этот шалопутный только и делает, что пьет да опохмеляется!
- И что делать будем?
- Сам разбирайся, он твой отец, - отрезала тетка, потом, еще больше нахмурясь, едко заметила: - Спихнул на меня папеньку, а мне своих забот хватает.
- Завтра, - заговорил Федор после недолгого раздумья, - к тебе от меня человек придет, ты подпиши документик один…
- Какой еще документ? Ничего подписывать не буду. - Тетка испугалась.
- Я ему клинику найду, кое-кого я уже поспрашивал, разузнал, что есть такая недалече. Алкоголиков в ней лечат, ты не слышала? Нет? А я слышал. Вот мы его и подлечим.
- Зачем тогда я что-то подписывать должна?
- Он добровольно не ляжет, а мы, как его ближайшие родственники, имеем право его направить на принудительное лечение.
- Что-то я такого не слышала, - с сомнением протянула тетка Лена.
- А ты о многом не слышала, - процедил Федор. - Это еще ни о чем не говорит. Если хочешь избавить себя от забот о брате, не кочевряжься, я тебя прошу.
- Да ладно, мне что. Твой тятя-то.
- Вот и ладненько.
Уже к вечеру следующего дня Григорий был заперт за решетками психиатрической лечебницы. Тетка все бумаги подписала, даже не взглянув, ей так было спокойнее, Федор о своих намерениях сообщил только купленному им доктору, Лизу уверили, что Григория отправили на воды лечиться. Так что ни одна живая душа не узнала, куда запропастился сизоносый хнычущий пьяница, в недалеком прошлом бывший могущественным, богатым, счастливым человеком.
Прошло два месяца. Лиза проявляла все больше беспокойства, теперь она то и дело бросала на Федора вопросительные взгляды, а иногда даже порывалась начать разговор первой, но неизменно останавливалась. Она чаще стала уединяться, и на егоровском столе писем появлялось все больше. Лиза грустила, изнывала, сгорала от беспокойства и нетерпения. Наконец она не выдержала:
- Федор, прошло два месяца.
- И что? - Егоров сделал вид, что не понял.
- Ты обещал отправить меня в Швейцарию.
- Ах да, - Федор стукнул себя по лбу. - Совсем забыл. И когда?
- Ты сказал, что через два месяца.
- Ну и хорошо. Через два месяца мне напомни, пожалуйста.
- Но они уже прошли, - взволнованно выпалила Лиза. Как же хороша она была, когда ее щечки покрывались румянцем, а в глазах загорались искорки!
- Замотался я совсем, прости. Давай через неделю.
- Ну хорошо. - Голос ее упал, на глазах навернулись слезы, и, чтобы не выдать своего расстройства, она быстро выпорхнула из комнаты.
