С того вечера прошло сорок три дня. Дом за это время был вымыт с подвала до чердака, мебель в нем заменена на новую, на полу в гостиной появился огромный пакистанский палас, в вазах вновь стояли свежие цветы. Пожалуй, особняк по-прежнему был мрачноват, но теперь это объяснялось лишь тем, что в помещение попадало слишком мало света через узкие окна. В остальном же дом преобразился, особенно он был уютен вечерами, когда зажигали камин и дюжины свечей. Федору нравились новые напольные часы с басовитым боем, поставленные к нему в кабинет, статуя Венеры, в руках которой был зажат цветок-светильник, английские гобелены, пресс-папье в виде головы Цезаря и небольшой портрет Лизы в золоченой рамке, украшающий каминную полку.
Еще в доме появились новая горничная, кухарка и гроза всех девок сорокалетний Фома: он числился кучером, но был скорее секретарем и камердинером Егорова. Мужика этого, веселого, бесшабашного, страшно пьющего, Федор нашел у себя на стройке, ему понравился этот балагур, его хитрый прищур, готовность услужить и способность трезво мыслить даже после трех бутылок водки.
В остальном все было по-прежнему - Федор много работал, дома бывал редко, с Лизой общался мало. Не то чтобы он не предпринимал попыток к сближению - предпринимал, и не раз, но девушка, неизменно вежливая, немного холодная, старалась побыстрее улизнуть и избавить себя от его общества. Федор злился, хандрил и страдал, причем так, что даже Фома не мог отвлечь его.
Лиза все эти сорок три дня вела себя в целом безукоризненно, ни словом она не обмолвилась о том, как ей не терпится вернуться в Швейцарию, не дала понять, что осуждает Федора за то, что он выгнал отца из родительского дома, не напомнила о своем давнем подозрении относительно Сванидзе. Она была безупречна, как воспитанная гостья.
Егоров любил наблюдать за ней, когда был уверен, что она не замечает его взгляда. В эти минуты на ее лице, всегда холодном и бесстрастном на публике, появлялась такая гамма чувств, что Федор диву давался. Вот она - с опущенными уголками губ, туманными глазами, грустная, вспоминает о чем-то. Вот - повеселела, встрепенулась, ожила, и во взгляде не осталось ни грамма тоски, а задышала нежность, мечтательность. Как он зол был в эти мгновения, как хотелось ему сделать какую-нибудь пакость, что угодно, лишь бы она не вспоминала о НИХ. О да! Он был уверен, что печалится она о Сванидзе, а мечтает о Платове.
Платов Сергей Константинович. Для нее Сереженька. Сколько писем она написала ему, сколько жемчужных слезинок уронила на бумагу, сколько нежных слов смогла поместить на сравнительно небольшой белый прямоугольник. Уж Федор знает! Он читал. Да, он рылся в ее вещах, просматривал корреспонденцию и бесслезно плакал над ее любовными письмами. А потом, когда не мог больше терпеть, он купил почтмейстера, и с того дня все Лизины послания, впрочем, как и Сергеевы, попадали на его дубовый стол. ЕЕ письма он прочитывал, аккуратно складывал и усилием воли заставлял себя поверить, что их она пишет ему, ЕГО же послания разрывались в мелкие кусочки и выбрасывались в урну.
С той поры Федору еще больше нравилось подглядывать за Лизой, и ее тоска, удивление, растерянность были ему самой лучшей микстурой. Она разлюбит! И тогда он займет место в ее сердце.
Как-то вечером Егоров вернулся из Ольгина. Довольный, умиротворенный. Его мельница прекрасно работала, и первые партии продукции уже были распроданы, приятнее же всего то, что он вовремя почуял, что спрос на муку высших сортов скоро упадет, уж больно перенасыщен ею стал рынок, и велел переналадить оборудование на помол более грубый. Так что, пока другие охали и жаловались на трудные времена, Егоров, к зависти жалобщиков, молол и продавал так много, как все они, вместе взятые.
Федор сошел с коляски. Было душно, мрачное небо предвещало грозу. Егоров глянул на нависшие над городом тучи, поежился и двинулся к крыльцу, Фома затрусил следом.
В доме было темно - света еще не зажгли - и пустынно. В гостиную через распахнутое окно пробрались духота и предгрозовая тяжесть. Федор с удовольствием сел в новое, красного дерева кресло, позволил Фоме снять с себя сапоги, закрыл глаза и приготовился думать. Ан не пришлось. В дверь торопливо затарабанили, Егоров сначала подумал, что дождь начался.
- Открой, Фома. Баб не дождешься, - буркнул он.
- Кого нелегкая принесла? Отдохнуть не дадут, - забубнил кучер, но больше для виду, отличался он бабьим любопытством и деятельностью.
- Господина Егорова дом? - услышал Федор взволнованный молодой голос.
- Чаво надоть?
- У меня поручение от его превосходительства господина полицмейстера.
- Заходь. - Фома впустил гостя. Им оказался розовощекий юноша в новехоньком полицейском мундире.
- Что надобно от меня вашему начальнику?
- Ваш папенька был найден. То есть обнаружился… - сбивчиво начал объяснять молодой человек.
- Короче, прошу вас, мне некогда выслушивать, где найден мой папенька, чай, не клад.
