Тропа, по которой меня вели, была усыпана мелким гравием, воздух немного отличался от моего родного, и казалось, будто не осень, а позднее лето. Постройки на территории выглядели как наши кошары, длинные, с маленькими окошками. По всему периметру территории были расположены смотровые вышки, и на каждом шагу конвоиры.
Я, словно укачанная, шла по тропинке, меня мотало из стороны в сторону. Стараясь не упасть, я сосредоточилась, чтобы удержать равновесие изо всех сил.
Со своими сопровождающими зашла в помещение, расположенное вдали от основных зданий. Я впервые была в таком. Пол был, как мне показалось, из металла, слышно было стук набоек от сапог солдата. Мы приблизились к одной из дверей в самом конце длинного коридора.
Нас встретила женщина, среднего роста, чуть крупнее меня, совершенно не меняясь в лице, спросила у конвоира:
– Это она?
– Да, – ответил патрульный.
Она указала мне, куда пройти. Пару секунд немка задержалась за моей спиной, а потом встала прямо перед моим лицом.
– От тебя воняет. Хотя ты не похожа на ваших свиней.
Она обошла стол и села на стул.
– Почему русские женщины так плохо следят за собой?
Я стояла и молчала, у меня не было ответа на вопросы далеко не самой привлекательной женщины, но немка, судя по всему, имела на этот счет другое мнение.
– У тебя красивые волосы, хорошие. Короткие, это хорошо. Если они чистые, без вшей, оставим. Но строго под косынку. Я надеюсь, ты понимаешь, что будет входить в твои обязанности?
Я стояла и смотрела на нее, на эту говорящую бабу. И ни черта не понимала, о чем идет речь. Волосы я стригла сама, когда мы находились в лесу, так было проще, но вот брить наголо, как все узники, к этому я не была готова. Хотя понимала, что, возможно, это неизбежно, потому что голова чесалась дико.
– Твое имя Мария?
Вот и настало время заговорить:
– Да.
– Лагерь, куда тебя привезли, достаточно большой, среди пленных есть русскоговорящие. Тебе будет отведен барак, там ты будешь старшей по блоку и помощницей надзирателя. Голову надо будет покрыть, еще раз напоминаю, это обязательно. Сейчас за тобой придут. Помоют, продезинфицируют, обработку проходить надо будет часто, привыкай. Пройдешь осмотр у доктора. Выдадут одежду и присвоят номер. Тебе выделят место. Первой будешь получать пайку, но на раздаче похлебки лучше в конце бери, там гуща остается. Работать будешь меньше, чем остальные, но это не значит бездельничать, а больше следить за другими. Каждое утро ты должна отвечать за построение своего барака, докладывать о состоянии каждого. Слабых не держим. Любые попытки побега и обсуждения в бараке ты обязана доносить своевременно. И да, здесь лучше не рисковать и не пытаться обмануть. Территорию покажут тебе завтра. А сейчас можешь идти.
За дверью меня уже ждали. Я прошла все процедуры, как и озвучила немка. Самое неприятное оказалось побывать в кресле врача, показывая свои гениталии. Меня отвели к бараку, вручив узелок. Напомнив, что утром обязательно надо получить номер, точнее набитый на руку.
Как только я перешагнула порог барака, тут же почувствовала на себе взгляды присутствующих. Стояла гробовая тишина.
Я понимала, что либо принимаю условия немцев, либо я труп. Но я не собиралась своих убивать, а тем более подставлять. Хотя еще не совсем понимала, с чем мне придется столкнуться.
Враг ли я была своим? Конечно, нет. Но клеймо не смыть. Я плевала на этот статус. Если выбор пал на меня, значит, я что-то из себя представляла, значит, нужна, значит, небесполезна. А исходя из этого, сделала вывод, если судьба еще раз дает мне шанс на жизнь, значит, надо грамотно им воспользоваться. Так пусть это будет здесь и сейчас! Раз я стала Капо, старшая по бараку, пусть меня принимают такой и умеют со мной договариваться. Идти навстречу. Иначе наши головы полетят. Я понимала, что многие из узниц меня проклинали и ненавидели, но ничего поделать с этим не могли.
Это уже потом, спустя время, я поняла, как многие хотели бы оказаться на моем месте, но они не понимали, как это тяжело давалось, исполнять обязанности, применяя насилие иногда. А мне было это все не в удовольствие, но терпела я и просила терпеть других, предупреждая, что за каждый проступок наказание неизбежно. Единственное, что меня спасало от редкого моего рукоприкладства, так это постоянное желание надзирательницы Агнет проучить очередную узницу и устроить показательную порку, как для заключенных, так и выслужиться перед руководством.
Я чувствовала порой, что Агнет имеет в себе долю доброты и женской солидарности, возможно, но не сострадание. Она совершенно спокойно реагировала на смерть и на выполнение наказания внутри барака, если была допущена мелкая оплошность. За большие грехи наказывали куда более серьезнее. Можно было угодить в цементный мешок, камеру из бетона, или, куда хуже, быть просто сожженной. Поэтому считалось, что если сама Агнет проводит наказание, то это Бог помиловал.