– Сию минуту, – послушно ответила Йоко. Она подошла к Курати вплотную и попыталась вставить запонку, но ничего не вышло: воротничок был туго накрахмален, а руки дрожали.
– Извини, пожалуйста, сними на минуту рубашку.
– Ну, сколько возни… Неужели нельзя так сделать?
Йоко попробовала еще раз, опять не получилось.
Курати стал уже заметно раздражаться.
– Не выходит?
– Сейчас, минуточку.
– Дай мне запонку. Пусти, я сам. Этакий пустяк… – Курати покосился на Йоко, вырвал запонку и, снова повернувшись спиной, принялся сам ее вдевать. Но у него тоже дрожали руки, и ничего не вышло.
– Эй, могла бы помочь!
Йоко неуверенно протянула руку, но запонка упала на циновку. Йоко нагнулась, и над головой у нее загремел голос Курати:
– Дура! Никто не просил тебя мешать!
Йоко не возражала.
– Прости, пожалуйста. Я не хотела помешать…
– А ты мешаешь! Как это еще назвать?.. Ах, да не там. Вот же она! – крикнул он, недовольно выпятив губы и выставив подбородок, и затопал ногами.
Йоко и это стерпела. Когда, найдя запонку, она выпрямилась, Курати уже снимал рубашку.
– Прямо тошно! Эй, дай-ка кимоно.
– К нижнему кимоно еще не пришит воротник. Сейчас будет готова рубашка, потерпи немного, – заискивающе проговорила Йоко.
– А тебя и не просят. Ай-тян! – громко позвал Курати.
Йоко и сейчас изо всех сил старалась сдержаться. Поднявшись по лестнице, с обычным кротким видом в комнату спокойно вошла Айко. Курати сразу расплылся в улыбке.
– Ай-тян, будь добра, вдень эту запонку.
Айко с таким видом, словно и не подозревала, что произошло, нагнулась, показав при этом соблазнительные линии своего тела, и подняла с циновки рубашку. Она, казалось, не замечала Йоко, прислуживавшую Курати. В последнее время Йоко стала подозрительной, и сейчас она восприняла поведение Айко как отвратительную дерзость.
– Не лезь не в свое дело! – не выдержав, вскипела Йоко и выхватила рубашку у Айко.
– Ты… Я попросил Айко, чего же ты суешься, – властно произнес Курати. Но Йоко даже не взглянула на него. Она смотрела на Айко.
– Твое место – внизу. Ты не можешь толком выполнять даже обязанности служанки, так не суйся не в свое дело. Отправляйся, – грубо сказала Йоко.
Айко не стала ей перечить и молча вышла.
Ссоры в доме учащались. Оставшись одна и успокоившись, Йоко обычно раскаивалась в своих необузданных вспышках и старалась быть ласковой с Айко. Чтобы загладить свою вину перед ней, Йоко становилась суровой с Садаё, мучила ее при Айко, как умеют мучить только люди, возненавидевшие тех, кого прежде любили. Йоко понимала, что это нелепо, дико, но ничего не могла с собой поделать. Более того, она ощущала потребность время от времени вымещать на ком-нибудь долго сдерживаемую злобу. Наносить раны кому бы то ни было – не человеку, так животному, не животному, так дереву, не дереву, так самой себе – доставляла ей истинную радость. Вырывая сорную траву в саду, она вдруг ловила себя на том, что, сидя на корточках, с глазами полными слез, с ожесточением разрывает ногтями какую-нибудь ничтожную травинку. Это же чувство мучило ее в объятиях Курати – и она не испытывала никакого наслаждения. Она хотела найти удовлетворение в жестокой физической боли, причиняемой ей Курати, и не могла. Давно уже объятия Курати не приносили Йоко желанной радости. Напротив, они казались ей адской пыткой. После мгновенной близости наступало страдание, вызывавшее тошноту, отвратительная вялость приходила на смену бесполезным усилиям забыться. Инертность Йоко раздражала Курати, вызывала в нем дикую ненависть. И когда Йоко поняла это, ею овладело чувство трагической беспомощности. Она всячески пыталась пробудить в нем прежнюю страсть. Но Курати все заметнее отдалялся от нее. И становился еще грубее. Настал день, когда Курати заявил ей прямо, словно выплевывая слова:
– Я смотрю, тебе со мной уже не хочется быть. Верно, любовника себе завела.
«Что же делать?» – мучительно раздумывала Йоко, приложив руку ко лбу и превозмогая головную боль.
