Бен не спускается за мной следом. За спиной ничего и никого, только растущая пустота. Совершенное одиночество. Никогда я не смогу быть человеком, никогда не постарею вместе с человеком; никогда не смогу переспать с человеком, чтобы это значило больше, чем просто секс. Мне кажется, впервые в жизни я чувствую время и по-настоящему понимаю свое место в нем. Я чувствую время как пространство; оно уходит вдаль, широко, безумно, ужасно раскинувшись передо мной. Слепо бежит впереди моего тела, его вытянутые пальцы-щупальца соединяются с концом света, со странными яркими огнями в финале всего, где сгорают все элементы, где все обугливается, солнце настолько же невыносимо близко, как в моем сне, моя кожа обгорает, сердце продолжает неутомимо биться. Пока я росла, я менялась каждый год. Теперь ничего не меняется, нет эрозии или выветривания, я просто вещь, на которую никак не могут повлиять вещи вокруг. Но все же часы остались теми же. Минуты остались. И секунды. Все они – такой же длины для меня, как и для людей. Но у меня другая жизнь; она абсолютно не похожа на человеческую.
У подножия лестницы я останавливаюсь и опускаю глаза на саму себя, с удивлением обнаруживаю, что все еще нахожусь в человеческом теле, что мои ноги все еще двигаются, как нормальные ноги, все еще делают шаг за шагом. Бен там, наверху, на Точке. Я снова его чувствую; я чувствую в нем все. Хотя несколько минут назад я не различала его речь, теперь я слышу его ускоренное сердцебиение, глухой танец больших пальцев по экрану телефона, звук отправленного сообщения. И среди пульсаций и стука пробиваются обрывки мыслей. Мое имя, имя Марии (сообщения он пишет ей) и случайные слова: «помощь», и «больница», и «нездорова», и «зубы»; и «молоко» – оказывается, молоко с моих рук попало на его, он понюхал и узнал запах. Я чувствую, как дрожит его тело. Наверное, это шок. Его трясет, он пытается взять себя в руки, глубоко дышит и садится на стул. Похоже, он напуган – может быть, мной, а может, ситуацией; в любом случае я понимаю, что какой-то части меня это нравится, а понимание этого, в свою очередь, пугает меня.
Я проскальзываю в свою студию. Внутри темно. В комнате порядок, все так, как я оставила перед тем, как подняться на Точку: Яга в своей странной человеческой форме на холсте, прислоненном к стене, рядом с картиной – настоящая кукла все еще висит на бельевой веревке, на столе под ней собралась небольшая лужа, там, где с ее волос сбежала вода из душевой. Йозеф Бойс и его койот тоже все еще на стене; я забыла об этих кадрах: на одном койот раздирает одеяло Бойса, на другом – безмятежно смотрит в окно.
Всего через пару минут ощущаю присутствие Бена перед дверью в студию. Он стучит, а потом зовет меня по имени – только, думаю, это имя мне больше не подходит.
– Лид, – говорит он, потом еще какие-то слова. А потом: – Лид, ты меня впустишь?
Я сажусь на пол, прислонившись спиной к двери. За ней кровеносная система Бена. Вены, растущие из его сердца, словно прекрасная виноградная лоза. Доносится запах его крови, и это вкуснейший знакомый, здоровый запах – наверное, так для людей пахнет свежевыпеченный хлеб. Я прижимаюсь спиной и ладонями к двери, как будто смогу подкормиться через нее. Мне ничего не стоит распахнуть дверь почти мгновенно. Ничего не стоит затащить Бена внутрь. По эту ее сторону были бы только я и он, а по другую скоро начали бы приходить люди: художники, начиная рабочий день, а может, и врачи, если Бен кому-то позвонил и попросил меня осмотреть. Но здесь были бы только мы. Только мы в темноте.
Но даже в воображении не могу представить ни один сценарий развития событий после того, как втащу Бена в студию, увижу его перед собой – его тело настолько слабее моего, даже когда мое ослаблено до предела. Как я поступлю? Видеть в нем только еду невозможно. Но в то же время я знаю его недостаточно хорошо, чтобы принять решение провести с ним остаток вечности; если я его обращу, то соединю себя с ним навсегда, а часть меня – думаю, человеческая часть – сейчас зла на него, ведь он позволил случиться между нами тому, что не должно было повториться, и он отдернул свою руку от моей. Хорошо, есть и другой вариант – заслуживает ли он другого варианта? Просто умереть? Просто стать пропитанием для моего тела?
Достаю из кармана телефон, с трудом удерживая голову прямо и очень медленно двигая пальцами.
«Я в порядке, – печатаю я. – Просто нужно побыть одной».
Отправляю и немедленно получаю ответ: «Но я волнуюсь».
«Я в порядке, – снова набираю я. И добавляю: – Пожалуйста, никому не звони».
«Ты хотя бы впустишь меня?»
Я снова думаю об этом. Прижимаюсь телом к двери. Пульс Бена бешено стучит, клапаны сердца открываются и закрываются; я чувствую, как он сглатывает, как будто по мне ударили звуковые вибрации, и я могу физически испытать их в своем животе. Я поднимаю ладонь к дверной ручке. И опускаю.
«Может, позже? – печатаю я. – Хочу просто поспать».
