В Париже было холодно. Нет, конечно, это не Москва с огромными лужами и покрытыми листвой газонами, с перепадами температуры от плюс десяти до минус пяти в течение одного дня. Такого в Париже не увидишь. Но было холодно, и дул противный пронизывающий ветер. Оля шла в сторону Сены, и ветер только усиливался. Она зашла в первый попавшийся магазинчик, у входа в который висела куча широких цветных шарфов, когда неожиданно из сумки донесся звонок мобильного.
По ушам ударила скрипка из знаменитого концерта Бетховена, продавщица понимающе улыбнулась Оле, поняв, что это заиграл звонок ее телефона. Оля улыбнулась в ответ, внутренне сжавшись, как пружина. Она вынула мобильник, разошедшийся во всю мощь Бетховеновского произведения и орущий в связи с этим на весь магазин так, что хотелось заткнуть уши.
Обычно Оля свой телефон не слышала. Знакомые знали об этом и оставляли сообщения на автоответчике или звонили на домашний. Впрочем, в последние годы звонили ей мало.
Уезжая в Париж, Оля поменяла звонок. Она хотела точно услышать, что ей звонят. Новая мелодия зазвучала в первый раз именно в том магазине буквально на второй день после приезда. Она прогремела, как будто возвещая о событии вселенского масштаба, как вой сирены, как трубы, возвещающие о въезде короля в город. Как будто целый оркестр по взмаху рук дирижера грохнул в едином порыве смычками по струнным, палочками по ударным, дунули всем объемом легких в духовые и, наконец, пальцами шарахнули по клавишам.
Оля сказала «алло» и вышла на улицу. Неожиданный порыв ветра ударил по лицу так, что из глаз потекли слезы. «Ваш муж умер в больнице во время операции сегодня утром. Запишите номер больницы и телефон. Он в морге». Оля не понимала, что ей говорят. Она даже не слышала и половины того, что сказал совершенно бесстрастный голос на том конце провода. Она достала свободной рукой бумажный платок из кармана сумки и вытерла слезы с лица.
– Алло, вы слышите меня, – вопрошал голос, – я говорю с Ольгой Лупыревой?
– Да, – она четко услышала последний вопрос, – это Ольга Лупырева.
– Это звонят из больницы. Ваш муж умер сегодня во время сложной операции на желудке. Сейчас находится в морге. Вы слышите меня? – мужчина почти уже кричал в трубку. Его слова отбивали в голове Ольги барабанную дробь. Ей хотелось шампанского или, там, коньяка. Что-нибудь выпить, короче, хотелось. И повесить трубку. Очень хотелось повесить трубку.
– Я слышу. Но я в Париже. Я не знаю, когда смогу приехать. Надо поменять билет. – Оля говорила тихо, с трудом подбирая слова. – Я позвоню кому-нибудь. Спасибо.
– Хорошо, запишите мой телефон на всякий случай, – собеседник продиктовал свои данные и попрощался.
Оля положила трубку в сумку и снова вошла в магазин. Продавщица ей улыбнулась как старой знакомой. Оля подошла к шарфам и выбрала широкий черный палантин. «У меня траур, – пронеслось в голове, – теперь некоторое время надо будет носить черное. У меня черного много. Даже не надо покупать специально». Оля оплатила покупку и замотала шарф вокруг шеи. Он слился с черным пальто, став для него чем-то вроде большого многослойного воротника.
Она вообще-то редко куда выбиралась. В последнее время даже забронированные заранее поездки Оля отменяла порой в самый последний момент, решив, что одна ехать никуда не хочет. Лень было тащиться с чемоданом в аэропорт, лететь в самолете, потом добираться до отеля. Но как-то так повелось, что Оля последние два года летала регулярно в Париж на рождественскую распродажу.
Вроде зачем ей нужны скидки? Но душа просила Парижа, и Парижа на Рождество. А уж распродажи – это так, заодно, неотъемлемый атрибут. Она летала туда дней на пять-шесть. Олег пытался как-то поездки в Париж отменить, заменив на другие города и веси, но Оля никуда больше ехать не хотела. Тем более, что муж ей составлять компанию не собирался.
Обычно в Париже Оля ходила по городу, забредая в маленькие бистро и ресторанчики и такие же маленькие бутики. Она могла сидеть в кафе часа три, попивая вино и медленно смакуя сыр с плесенью. Тело каждой клеточкой впитывало любимый воздух, Оля улыбалась тихонечко самой себе и брела дальше, даже не глядя на названия улиц, четко зная, куда ведет вот этот поворот или вон та подворотня.
Ей не нужно было ни метро, ни такси. Она наматывала километры пешком, не чувствуя усталости в непривычных к долгой ходьбе ногах. Вечером Оля ложилась в кровать и мгновенно засыпала, чтобы на следующий день, съев круассан, намазанный маслом и джемом, и выпив отличный кофе, снова отправиться гулять по Парижу.
В магазинах она мерила черные брюки, черные юбки, черные топы, черные свитера. Для парижанки это было в порядке вещей. И Олю везде принимали за свою. Она сливалась с городом и его жителями, болтала по-французски с официантами и продавщицами, выдавал ее только небольшой акцент. Но молча Оля была француженкой и только француженкой. Молча акцент слышен не был, молча можно было полностью сойти за парижанку.
