– В Москве живет мой друг Марк, он очень хороший человек и, к сожалению, меня любит. К сожалению потому, что я так и не смогла ответить ему взаимностью, хотя честно старалась. Тут все, как ты говоришь, не от нас зависит. Марк уже несколько лет нянчится со мной как отец, как старший брат, как лучшая подружка и еще ждет меня замуж. Этот человек мне невероятно дорог. У меня нет оправданий себе любимой, кроме надежды, что когда я смогла, как сейчас, исчезнуть из его жизни, в ней, может быть, появится кто-то имеющий глаза и уши, а лучше – очень большое и доброе сердце. Марк терпит и принимает меня в комплексе: от слез после очень сильно ранившего меня романа до истерик с виски по любому поводу. Я расскажу ему о тебе, потому что делюсь с ним всем. Просто я пока не знаю, как это сделать так, чтобы ему в тысячный раз не было больно. А ведь будет. Еще у меня есть Гога и Магога, они тебе не конкуренты, потому что любят друг дружку, меня они любят порознь, в основном за то, что я против их развода – они у меня любящие и ненавидящие в одном. В общем, гомосеки. Борь, слушай, я бред несу! Понимаешь, у меня очень много знакомых мужчин, я всеми ими дорожу по разным поводам! Все! – я ужасно разозлилась на себя, в основном за то, что удалось честно сказать про Марика.
– Тебя можно либо ненавидеть, либо любить! Мне жаль Марка, тебе предстоит трудный разговор, – отреагировал Боб, было заметно кипевшее внутри говно, но он дозировал всплески.
– Боря!… – я внезапно «соскочила с пьедестала» и как-то нервно посмотрела на происходящее. На даче нас ждала Люська, до всего этого вечер был чудесен, непонятно, что тянуло меня за язык? Ах, да! Ревность! Нет, я не могла это съесть! Ну не могла и все! Я знала собственную привязчивость, уже точно знала, что я влюблена в Боба, мне оставалось только кочевряжиться и всячески выпендриваться, потому что я точно не хотела его терять. И когда я плела про легкость переживания любви, это был самый дешевый выпендреж из всех, которые мне креативились на ходу.
– Что, Марусь? – откликнулся не совсем сразу Боб.
– Зачем ты меня на второй день знакомства заставляешь говорить о вечности? Тебе мало нашей ночи? – хитро спросила я.
– Очень мало! Мне этой ночи крайне мало, Маня! Я жаден, как тебе не снилось! Мне нужна жизнь, а не одна ночь! Я, как ты заметила, уже не молод! – очень зло ответил Борис.
– Смени тон! – почти заорала я.
Прошла минута молчания, которой мы, видимо, почтили память заоблачных полетов тел и душ.
– Извини. Тем не менее, я ответил, – сказал Боб уже тише и спокойней.
– Мне было трудно все это сказать, надеюсь, ты понимаешь? – спросила я.
– Я понимаю, девочка моя, я оценил. А еще это было больно слушать – сообщаю на тот случай, если ты подумала, что тебе труднее, – начал ерничать Боб.
– Бобик, убейся об стену! В эгоизме мне нет равных, запомни! Любая взорванная чужая голова равняется царапине на моей коленке! Иначе я просто перестану понимать, чей фан-клуб тут собрался! – отучила я Борю.
Борис подошел и положил руки мне на плечи. Я подняла голову и увидела его улыбающиеся глаза. В голове пронеслась потребность в простой русской ромашке. «Верю – не верю» – виделось мне сейчас самой правильной рулеткой. Понимать что-либо я перестала. Я не хотела больше жить без него, но я совершенно не представляла, как можно жить с ним. Вот такой незатейливый гамбит устроила мне страшная на вид Пермь, даже не парясь тем, что я не играю в шахматы.
– Едем, Люська начнет волноваться, – сообщил мне человек, которого, без сомнения, можно было записать в моем женском «молескине» под аббревиатурой МММ. Мужчина Моей Мечты смотрел с высоты своего фамильного роста, глазами, которые разбегались лучами морщинок в улыбке, глазами, в которых все еще тлели угольки злости и не «по его-шности» ситуации, глазами, которые я уже целовала, но хотелось бы целовать еще.
– А, то есть ты типа бесстрашный, «мы пингвинчики – нам не холодно»?! Едем, не вопрос! – ответила я, отведя глаза.
– Сейчас я тебе покажу невиданный никаким Дю Солей номер: «Вынося невыносимое»! А вдруг тебе так будет труднее разговаривать?! – сообщил Боб, подхватил меня со стула и закинул на плечо, как мешок.
Всю дорогу к лифту, пока Боря возился с дверью, я колотила по нему ногами и руками, распространяясь про попрание человеческих прав, про ростовый фашизм и про то, что уничтоженные им в детстве тонны морковки вполне могли пойти не в рост, а в ум. Боря молча нес меня, периодически шлепая по заднице в случае особенно едкого замечания, но на мои словесные потоки никак не реагировал. Сгрузив меня в машину, Боб взял меня за подбородок и сообщил:
– Я люблю тебя, не мешай мне, поняла?!
– Боря, зачем ты меня пугаешь? – спросила я, действительно напрягшись от этой чеканной сентенции.
– Дурочка моя, я просто сообщаю, что я уже не здоров, если речь идет о тебе, – ответил Боря, целуя меня в нос.
– Не, на фиг, Борич, зачем такие угрозы, предлагаю любить меня вдвоем – ты и я – это же суперкоманда! – сказала я, улыбнувшись.
