13 октября 1967 г.
Сегодня так жарко, что на полу барака можно жарить мясо, честное слово. Пот застилает глаза.
Спасибо тебе за письмо о Джейми.
Ты права. Как всегда, ты права.
Я о нем думаю. Все время вспоминаю, прокручиваю в голове тот выбор, который мы оба сделали. К счастью, на этой неделе в Тридцать шестом тихо. Но, может, в этом и проблема. Слишком много времени для раздумий.
Думаю, мне очень повезло встретить его и у него учиться. Вьетнам преподает много уроков, даже слишком много, но этот, без сомнения, таков: жизнь коротка. Не уверена, что раньше я и правда это понимала.
Но сейчас я точно это знаю.
Спасибо, что была рядом, даже находясь за полмира от меня. И я бы очень хотела получить еще хоть парочку твоих фотографий. Скучаю.
Фрэнки отложила ручку, глотнула теплой газировки, сложила тонкий листок голубой почтовой бумаги и убрала письмо в тумбочку. Там лежала целая стопка писем из дома, которые Фрэнки иногда перечитывала.
Нужно написать родителям. Она не писала им уже несколько дней — нечем было расцветить рассказ о здешней жизни.
Она могла бы написать, что у нее все хорошо, ведь именно это они хотели услышать. По правде говоря, это хотела услышать мама. Чего хотел отец, Фрэнки понятия не имела. Он не написал ей ни одного письма.
Из писем матери она поняла, что в большом мире все только и обсуждают музыку, хиппи и так называемое «Лето любви». В «Звездах и полосах» о таком даже не писали. Это считалось чем-то непристойным. Впрочем, о том, что солдаты здесь гибли целыми ротами, в газете тоже не было ни строчки.
Она прислонилась к стене и закрыла глаза в надежде заснуть. Во сне ей хотелось увидеть Джейми — воспоминания приносили ей какое-то болезненное утешение, — но сегодня она думала об отъезде Барб.
Как она выживет здесь без лучшей подруги?
Стук в дверь выдернул ее из дремоты.
— Войдите.
Дверь открылась. На пороге стоял рядовой, кадык на его шее нервно подергивался.
— Лейтенант Макграт?
— Да.
— Майор Голдштейн хочет вас видеть.
— Когда?
— Сейчас.
Фрэнки кивнула, медленно встала и обулась.
В административном корпусе она постучала в кабинет главной медсестры и, услышав неразборчивое «Войдите», открыла дверь.
Майор подняла взгляд. Плечи ее были устало опущены, под глазами темнели мешки.
— Вы в порядке, майор? — спросила Фрэнки.
— Тяжелый день, — сказала майор.
Фрэнки знала, что майор никогда не поделится с ней подробностями. Майор Голдштейн была человеком старой закалки. Субординация превыше всего. О панибратстве не могло быть и речи. Ей должно быть чертовски одиноко жить в мире, где женщин и так почти нет, а те, что есть, младше и ниже по званию. Мужчины ее звания, конечно, считали себя важнее.
— Вас переводят в Семьдесят первый эвакогоспиталь.
У Фрэнки скрутило живот.
— В Плейку?
— Да. На границе с Камбоджей. Центральное нагорье. Непроходимые джунгли. — Она секунду подумала и добавила: — Ожесточенные бои.
— Знаю.
Майор Голдштейн тяжело вздохнула.
— Потерять вас — полнейший провал с моей стороны. Но приказ есть приказ, придется заменить вас каким-нибудь новичком. Вы чертовски хорошая медсестра. — Она снова вздохнула. — Именно поэтому мы вас и теряем. Но такова солдатская участь. Убедитесь, что в завещании все верно. И напишите родителям милое письмецо.
Фрэнки была слишком ошарашена, даже испугана.
— Спасибо, майор, — только и смогла выдавить она.
— Поверьте, лейтенант Макграт, вам не за что меня благодарить.
Фрэнки вышла из здания все в том же оцепенении.
Плейку.
Рокет-Сити.
Она шла мимо пляжа. Парни играли в волейбол, пара сотрудников Красного Креста из шезлонгов наблюдали за игрой. Остальные мужчины загорали, развалившись на складных стульях. Кто-то вешал экран и устанавливал проектор для вечернего фильма.
Барб сидела в шезлонге и читала письмо из дома.
Фрэнки села рядом.
— Меня переводят в Семьдесят первый.
Барб машинально приложилась к стакану с джин-тоником.
— Черт, никто не трахает женщину так, как армия.
— Ага.
— Когда мы выдвигаемся?
— Мы? — не поняла Фрэнки.
— Родная, ты же знаешь, я люблю путешествовать. Поедем вместе. Больше никакого пота. Тем более мы обе там нужны.
— Но, Барб…
— Никаких «но», Фрэнки. Пока я в этой богом забытой дыре, я с тобой.
Дверь барака резко открылась. Без стука. Жаркий солнечный луч проник в тусклую комнату, окрасив ее в желтый.