Правительственные здания были окружены колючей проволокой, мешками с песком и металлическими бочками. На углу улицы был устроен усыпанный цветами мемориал, там буддийский монах совершил самосожжение в знак протеста против действий южновьетнамского правительства. Скоро полиция все уберет, но завтра цветы появятся снова.
Джип остановился у отеля «Каравелла», который занимал половину квартала.
Фрэнки выпрыгнула из машины, закинула на плечо потертую, выцветшую сумку и поблагодарила водителя.
За ней вылезла Барб.
— Черт, от этих поездок в горле совсем пересохло.
Они улыбнулись друг другу и вошли в стеклянные двери отеля.
Фрэнки и Барб провели весь день в старом французском квартале, с его великолепными постройками и зелеными улицами. Подруги будто смотрели на прекрасный уголок Парижа через замутненное стекло. Легко можно было представить, каким этот город был раньше, когда французские колонизаторы ели здесь фуа-гра и пили хорошее вино, а вьетнамские повара и официанты едва сводили концы с концами, пытаясь прокормить семью на гроши.
В полдень они зашли в небольшое французское бистро с белыми скатертями, свежими цветами и официантами в костюмах. Фрэнки была поражена, насколько это место не соответствует военному положению страны. Они словно прошли через волшебный портал и перенеслись в прошлое.
— Просто смирись, — сказала Барб, легонько коснувшись ее руки. — Скоро мы вернемся в нашу дыру.
Барб прекрасно понимала чувства Фрэнки. Она взяла ее под руку, и они вместе прошли к столику у окна, где заказали ланч.
Шум и гомон большого города почти не проникали в бистро, а сладковатый аромат рыбы и бульона вытеснял вездесущий запах выхлопных газов и дизельного топлива. После еды Фрэнки и Барб прогулялись по магазинам, купили новую одежду, кроссовки, сандалии и ароматизированный лосьон для тела. Фрэнки купила футболку с надписью «Вьетнам на лыжах». Обе заказали себе аозай из мягкого прозрачного шелка, а еще Фрэнки купила для мамы целый рулон дикого шелка серебристого цвета и латунную гильотину для сигар своему отцу.
В шестнадцать пятнадцать они вернулись в отель и стали готовиться к вечеринке.
Какое блаженство. Горячая вода, много, очень много горячей воды. Душистое мыло и лосьоны.
Фрэнки надела новое фиолетовое платье с белым поясом и сандалии. Впервые за восемь месяцев она посмотрела в зеркало. Глаза все еще ярко-голубые, бледная кожа в веснушках, потрескавшиеся губы не спасает даже помада, волосы как воронье гнездо.
Лицо сильно осунулось, руки как палки.
Барб подошла к Фрэнки и обняла. Они вместе смотрели в зеркало. На Барб были темно-синие штаны клеш и белая рубашка с ярким шелковым галстуком. Повязка на голове подчеркивала, как отросло ее афро.
— Я и не думала, что так похудела, — сказала Фрэнки. — Зачем я купила это нелепое платье? Я как Грэйс Келли на фронте.
— Оно напомнило тебе о доме. Печенье только что из духовки. Папа с мартини в руках. Хотя в твоем случае мама.
Барб была права. Фрэнки купила это платье, потому что оно напомнило о доме, о маме, о той жизни, к которой стремились все девочки в пятидесятые, когда миром правили сплошные условности.
И пусть Фрэнки была девственницей, но она точно больше не хотела быть «хорошей девочкой». Жизнь слишком коротка, чтобы упускать ее из-за каких-то правил, которые придумало старшее поколение.
Фрэнки переоделась, теперь на ней были новые сине-белые клетчатые брюки и белая облегающая блузка с рукавами-фонариками. Перед выходом она добавила к образу белый ремень.
— Ну все. Пошли.
Они поднялись в бар на крыше, с наслаждением поужинали, любуясь хаосом ночного города. В двадцать пятнадцать у выхода из отеля их встретил полицейский. Они проехали по оживленным, переполненным улицам и остановились перед неказистым на первый взгляд клубом, где над дверью висел плакат с черной надписью «Бон вояж, Ястреб!». Внутри оказалось довольно мрачно, от одной стены до другой тянулась барная стойка, перед ней толпились офицеры в форме и гражданском, они похлопывали друг друга по плечу, поздравляли и пили коктейли с настоящими кубиками льда. Вьетнамские официантки сновали в толпе, протирая столы, разнося еду и напитки. Часть столиков сдвинули к стенам, освободив место для танцев. Несколько парочек уже танцевали в центре зала под аккомпанемент трио музыкантов. Мелодия была Фрэнки незнакома. Над головой шуршали два вентилятора, они не охлаждали горячий воздух, а только гоняли его по залу.
У бара стоял Койот, он заметил Фрэнки и помахал. Затем нерешительно подошел, и это напомнило Фрэнки о доме, о первых свиданиях и школьных танцах. Никакого летчицкого нахальства.
— Прекрасно выглядишь, Фрэнки. Можно пригласить тебя на танец?
— Можно, — сказала она.
Все это было до нелепости старомодно, словно совсем из другой жизни, и Фрэнки рассмеялась.
Он притянул ее к себе и потащил танцевать. Его рука опустилась на ее бедра.
Фрэнки быстро вернула руку на талию. От «хорошей девочки» в ней осталось больше, чем она думала.
— Кажется, ты что-то перепутал. Я не из таких.