17 ноября 1967 г.
Боже, я даже не знаю, за кого волноваться сильнее, за тебя в этом опасном месте или за твоего брата в Калифорнии. От Уилла приходят очень тревожные письма. Я отправляла тебе вырезки о летних протестах в Детройте, тогда еще вызвали Национальную гвардию, помнишь? Протесты были не только там. В Буффало, Флинте, Нью-Йорке, Хьюстоне — во многих городах. Нас, негров, копы, конечно, ущемляли. Устраивали погромы. Я только что узнала, что Уилл был в Детройте в тот день, протестовал. Тридцать три негра погибло.
Мне очень страшно. После возвращения из Вьетнама твой брат только и делает, что злится. Я боюсь, что однажды это погубит его. Белым мальчикам из колледжей ничего не будет, но Уиллу и его друзьям из «Черных пантер» насилие на протестах с рук не сойдет. Знаю, ты очень занята, но, может, позвонишь ему? К старшей сестре он должен прислушаться. Со мной он и разговаривать не станет, бог знает почему. Наверное, думает, я буду рвать и метать, но разве это поможет? Оттого что я разобью окно или устрою пикет, ничего не изменится. Он забывает, что я видела, как линчевали вашего дядю Джоуи, который не так посмотрел на белую леди. Это было не так уж давно.
В любом случае мы очень по тебе скучаем и считаем дни до твоего возвращения.
— Лейтенант Джонсон.
Барб подняла глаза.
Рядом стоял Говорун, местный радист, худощавый парень из Небраски с румяными щеками и тонкой шеей, похожей на коктейльную палочку.
— Лейтенант Джонсон, лейтенант Макграт, у меня для вас сообщение от лейтенанта Мелвина Тернера.
— Кто это вообще? — спросила Барб.
— Койот, мэм, он из Морских волков.
— А, твой дружок по водным лыжам! — Барб повернулась к Фрэнки.
— Он просил передать, что сегодня вечером в Сайгоне пройдет охрененная — его слова, мэм, — охрененная прощальная вечеринка и будет ужасно грустно, если две главные зажигалки Вьетнама ее пропустят. Самолет уже ждет вас на аэродроме.
— Звучит как приказ, Говорун. Я предпочитаю бумажные приглашения, — сказала Фрэнки.
— На гербовой бумаге, — добавила Барб.
Говорун занервничал.
— Судя по тону, Койот не спрашивал, мэм. Наверное, он решил, что вы будете не прочь немного развеяться. Самолет скоро улетит. У него сейчас рейс по поставкам.
Барб сложила письмо.
— Спасибо, Говорун.
— Ненавижу, когда решают за меня, — сказала Фрэнки.
— И ни во что не ставят, — добавила Барб.
Они улыбнулись и хором сказали:
— Валим!
Медсестры кинулись в хижину собирать вещи.
Меньше чем через пятнадцать минут Фрэнки и Барб, переодевшись в гражданское, уже садились на борт грузового самолета. Они даже успели обменять свои денежные сертификаты на вьетнамские донги.
В Таншонняте Фрэнки и Барб встретила военная полиция и проводила до джипа. Они запрыгнули на заднее сиденье.
Фрэнки впервые видела Сайгон днем — зрелище невероятное. В городе царил хаос: улицы кишели танками, вооруженными солдатами и военными полицейскими, пешеходы и велосипедисты сражались за пространство на дороге, между машинами то и дело проносились мопеды, на которых умещались целые семьи. Их джип проехал мимо худощавой вьетнамки, которая сидела на корточках на углу дома и резала овощи на деревянной доске.
Военные автомобили соревновались с мотоциклами и велосипедами. Машины сигналили. Велосипедисты жали на клаксоны. Люди кричали друг на друга. Трехколесные тук-туки нагло петляли между мотоциклами, оставляя за собой клубы черного дыма. Там, где не работали или не справлялись светофоры, движение регулировали полицейские Сайгона, которых американцы прозвали Белыми мышами за их белую форму.