7 ноября 1967 г.
У меня был плохой день. Я даже не знаю, почему именно. Просто еще один день в Семьдесят первом. Ничего особенно ужасного.
Боже. Сама не верю, что это пишу.
Если бы я начала рассказывать вам о массовом потоке пострадавших, вы были бы в ужасе. Я в ужасе сейчас, но еще ужаснее то, что обычно я переношу это спокойно. Хотите узнать, как можно, увидев такое, продолжать дышать, есть, пить, смеяться и танцевать? Сама жизнь начинает казаться непристойным занятием, но, зная, какие жертвы приносят солдаты ради страны, ради нас всех, не жить ее, эту жизнь, кажется еще непристойнее.
Рядом с Дакто сейчас ведутся ожесточенные бои. Погибают не только американские солдаты. Вьетнамцы тоже страдают и умирают. Мужчины. Женщины. Дети. На прошлой неделе разбомбили и сожгли целую деревню. Почему? Потому что никто не знает врага в лицо, наших мальчиков убивают снайперы в джунглях, из-за этого солдаты как на иголках. Постоянный страх очень опасен.
Пустая трата жизней, пустые обещания. Я мало что понимаю, но я понимаю солдат. Я называю их «мальчиками», потому что они все так молоды. Но они мужчины, которые сражаются за свою страну. И я хочу им помочь. Я стараюсь больше ни о чем не думать. Для кого-то из них я буду последней американкой, которую они увидят, и это кое-что значит. Вы не поверите, сколько пациентов хотят сфотографироваться со мной до выписки.
Вы все время пишете об антивоенных протестах и сожженных флагах. В «Звездах и полосах» об этом ни слова. Мама Барб сказала, что Мартин Лютер Кинг назвал эту войну неправедной. Я и сама начинаю так думать. Но разве нельзя поддерживать наших ребят и при этом ненавидеть войну? Наши парни каждый день умирают, отдавая долг стране. Разве это уже ничего не значит?
P. S. Пришлите, пожалуйста, крем, духи, кондиционер для волос, полароидные картриджи и свечи. Проклятое электричество постоянно отключают.
В середине ноября на Центральное нагорье пришла жара. Вездесущая грязь высохла и превратилась в мелкую красную пыль, которая покрывала все вокруг, проникала в легкие и глаза, подкрашивая слезы. Фрэнки постоянно протирала лоб мокрой тряпкой, но это не спасало — пыль забивалась в морщинки, тонкой причудливой сеткой ложилась вокруг глаз, оттеняла белизну зубов. Капли красного пота стекали по вискам, ползли по спине. Жара сводила с ума не хуже дождя и грязи. Спать было совершенно невозможно, поэтому после работы все собирались в Парке и слушали американскую музыку, пытаясь заглушить шум войны.
— Отдыхай, Фрэнки. — Гэп взял ее за плечи и развернул к выходу из операционной. — Барб ушла час назад.
Фрэнки кивнула. Неужели она на секунду заснула? Сил спорить не было. Она сняла маску, перчатки, операционный халат и бросила в мусорку.
Улица. Солнечный свет.
С непривычки она заморгала. Который час? Какой сегодня день?
Она вышла на дорожку, кругом сновали люди, уставшие и неразговорчивые. Двери столовой то и дело открывались и закрывались.
Перед моргом на двух небольших подмостках лежали носилки. Рядом были сложены мешки с телами.