— Я — это последнее, что у меня осталось, — она знала, что говорит. Ни амбиций, ни цели, ни справедливости — одно затерянное в пространстве я. — Не отнимайте это последнее… — в таком духе.
Устраиваться ночевать — это уже точно остановиться. Устраиваться ночевать, когда уносишь ноги, это совсем не то, когда только едешь туда, где каждые проносящиеся во тьме фары — обещание неведомого. Она все же шла. Остановилась, чтобы вытащить целлофан, когда дождь, начинавшийся и прекращавший, сгустел в ливень. Теперь и думать не нужно, колебаться ни о чем, под дождем костер не развести. Завернулась с головой. Дождь был прямо тут.
По целлофану над ушами шуршало, стучало и текло. Услышала, когда уже было поздно руку подымать, успела обернуться — машина на скоростях сквозанула мимо.
Обреченно остановилась, глядя, как уносится вдаль. И — нет веры глазам.
Машина начала тормозить.
— В Питер! — она подбежала; рюкзак подпрыгивал на спине — дверца с ее стороны приоткрыта.
— Я только до поезда, — перегнувшись через сиденье, он разглядывал ее, похожую на мокрый укутанный стог. — Опаздываю — через час, согласно купленным билетам…
— А довезите меня, — выдохнула она. — До поезда!
Короче, дело к ночи. Поезд, такое явление, где «уносить ноги» становится пустым звуком. Тебя уносят, будь ты без ног. Она… Лена, раз представилась, — не могла объять своей удачи (еще как могла, сразу, очутившись в машине, но придерживала: тут-то что-нибудь и приключится. Приключений в нее больше не лезло). В поезде она устроилась — сбросила рюкзак на полку; хотелось только лечь, но нельзя же вот сразу.
Новый ее товарищ не подкачал, добавил на билет до Питера: тысячи ее, даже и не покупай тот «Беломор», не хватило бы. В общем-то, просто куда довезут, даже четыре бездумных часа были бы отдыхом — царским. Но хорошо, что так.
Пошла по вагонам.
Шла-шла, один вагон, два вагона, три вагона, в тамбуре остановилась. Не закурить ли? Тут он и вышел. Оказывается, был в следующем. А то еще бы и не нашла — когда садились, впопыхах, еще как успела высунуть документ. Забыли обменяться номерами (мест).
Задымили. До того было ни до чего; и он кисет не вынимал — берёг: тачка не его, друга. Одолжил до поезда, тот сам потом отгонит. А он ездил к нему, на охоту. Они были охотники. Вот это да!
— А расскажите мне, про охоту! Я бы тоже хотела… — из нее посыпалось невыговоренное. Много ли наговоришь за час в машине, выжимающей из себя и из них последние мощности, чтобы успеть к мифическому поезду в мифический Ленинград.
— А вот еще был случай… — Она уписывала колбасу (другую); есть хотелось (а не только спать). Он щедро поделился. Отсыпал ей с горкой, еще с собой — а куда? Туда. Ну всё.
Никогда? никогда.
В Питере она пришла к другу — от которого выходила; друг, кажется, только встал; только проснулся, с той ночи, когда засыпал, не пойдя ее провожать, встав на пороге. А она уже — вот. Поели картошки с грибами.
Никогда не забудет. Даже если забудет — на три месяца; на тридцать лет. Теперь уже поздно туда ехать. Хотя она же съездила — подальше, в Донецк. Где война (полдня пробыла, и давай бог обратно. Не чаяла выбраться. А они ничего, местные; даже не смотрят, когда грохочет).
Ленка Лущик нежилась в ванне. Я сидела рядом на табурете. Ленка хитренько выглядывала из клочьев пены. Только я видела Ленку Лущик, какая она есть на самом деле. Белесое, как у моли, лицо крепилось к туловищу, проглядывающему сейчас из-под пенных гор, я не могла туда не смотреть, не завидовать.
— Хватит, — не выдержала я.
Ванная заполнена тонким запахом пены, Ленка щедро плеснула под край, надавив на ладонь бесцветного геля из полупрозрачной бутыли цвета йода, — хоть он и бесцветный, желейная густота его была нездешней. Мы любили понтовые вещи. За джинсы мы готовы были продать Советский Союз — кто б купил?
— Я пошла в кухню.
В кухне не было ничего интересного, маленькая, у всех нас кухни были маленькие, — но Ленкина кухня была б е д н о й. В моей квартире висел кухонный гарнитур, белые шкафы, на такое нужно было копить. Ленкина мама тратилась на совсем другие бутылочки.
Ждать пришлось десять минут прежде чем Ленка вышла благоуханная, в махровом полотенце, закинутом на голову. Был еще мужской одеколон «О’жён», ароматы их с гелем кивали друг на друга, — но тот свежий, резкий, как оплеуха тыльной стороной руки. Мы им душились, сворованным у Ленкиного квартиранта.
Я вооружилась терпением. Как Ленка красится — я ненавидела: полчаса, если повезет. Кружила по кухне, поглядывая, как Ленка становится такой, как видели все. Поплевав на плойку, греющуюся на газу конфорки, стала закручивать короткие белые волосы; кроме прочих красот, перед зеркалом у нее было специальное лицо: глазами удивленно хлоп-хлоп, от количества навернутой туши круглыми, рот сложен гузкой. Губы выразительно выпуклые, такие легко мазать, очерчивать контур карандашом, а у меня — где губы, где кожа, как ни старайся, всё будет видно, что нарисовала.
— Хватит!!! Мы опоздаем. Они уйдут.