Записку я выкрала. Не целовала, конечно; нацарапано — курица лапой, не разбери поймешь «Е…» что ли «…лецкий», и номер. Через день подсунула обратно: Ленка все учебники и парту исписала «Сашка» «Сашка Лисовский» — и фамилию знала. И тем более сам сказал — а чему там «подходишь», ведь целиком искусственное, видно же, и голос!.. Но раз так, что ж. — Диму, получилось, в тот первый день никто вообще не рассматривал.
Сашка сказал: «И ее тоже возьми» — разговаривали опять с моего телефона, — еще один друг хочет познакомиться. «Что за друг?» — Ленка, как будто услышала команду «фас»; Саша, посмеиваясь, скинул: «Фашист». Час от часу не легче: то «Секспи», то какой-то теперь фашист. Я, понятно, не могла устоять: если б опять Дима, отговорилась бы «физику делать» или просто мать психанула, пусть берет, мало у нее подруг, Ленку Григль, — к чему зря страдать.
Как только я увидела друга, моя тяга к Лисовскому испарилась. Крупнее на целую боксерскую категорию, такой экономный в движениях, что Сашка на его фоне казался блохой. Обращался всегда к нему, хотя отвечал вроде бы на Ленкину болтовню, — как будто, не пройдя через Сашкин сужающий фильтр, слово могло нанести непоправимый вред, тяжкие физические разрушения. Нет, Сашка не тушевался: резкий и быстрый, полуобменивались полуобмолвками, две-три остроты одного суммировались того заключительным жестом. В паре за ними стоял совсем другой смысл, если с Димой — просто «продвинутые» ровесники. А тут — вектор, поворот флюгера. Звался этот Штирлиц «Бесом», мы понаслышке были в курсе уголовных сословий, знали, что «бесы», или «черти», — нижайшая категория на тюрьме. Но это результат абстрактных размышлений, возражать в голову не пришло; а почему они не приняли во внимание, это все равно как кличка пацана на районе была «Гамма» — и сколько он вложил психических сил, чтобы ее утратить, — я не знаю. Имя же ему было Гена.
Сговариваясь на новое свиданье — опять при мне, по моему телефону, Саша упомянул «много пацанов».
— А кто? Гена? Бес? — взволновалась я.
— Он ей понравился? Скажи ей, — передал Лисовский, — пусть лучше она не захочет с ним больше встретиться.
— Почему?
— Лучше для нее, — коротко резюмировал Сашка.
Такое понимание моих интересов меня не устроило. Но женская гордость — явление внятное, кто бы что там ни думал «мы выбираем — не нас». Значит, не Гена.
Бульвар — действительно другой край, что доказывается например одним фактом: я ни разу не слышала употребления понятия «малая», общего, по-моему, для всей Белоруссии, в качестве обозначения «своей девушки, с которой не вступаешь в половые отношения» — последнее не всегда, но как правило; при этом обратного переноса не происходило, «малой» — разве что младший брат, вот у меня. То, что у Ленки «парень с Бульвара» — это все равно, что у нее не было бы никакого; никто никого с Бульвара не знал, не было никаких драк, ничего. У Сашки Лисовского могло быть еще пять баб — как проверить? Но вроде бы, так он утверждал (с ее слов), не было никого. «У нас все серьезно».
Встреча происходила на хате; вина было много и много пацанов, и самым многочисленным из всех был пан Лисовский (историей я не интересовалась вовсе, и как сейчас думаю, то зря: оказалась бы подготовленной к теперешнему закруту, вот-вот обещающему раскатиться третьей мировой. Мои попытки иссякали на «Святополк убил Ярополка» — «это моё, и то — моё же», какое это отношение имеет? Было, я еще застала: детский ужас перед ядерным ударом, но на тот момент сменившийся благодушием, странным совпадением остаточных слогов ленинизма, почитаемого обывательским умом за пустое, полностью этой пустоте подверженным. То есть пацанские разборки никак не соприкасались с «ни мира ни войны армию распустить», и новаторское путинское, по слухам, глеб-павловское, «замочим в сортире», переход политики на блатную лексику, до сих пор постижим на малую долю простодушного значения. К чему это: знали ли родители, в честь к о г о называют? — совсем не необходимо: земля, перепутанная корнями Потоцких, Сапег и Радзивилов, пробивалась в речь сквозь коллективную несознанку). Не успела я очухаться, оказалась в процессе борьбы с Сашкой на хозяйском диване, — ничего нового для меня, часами упражнявшейся в спортивной забаве с двоюродным братом Андреем на супружеском ложе тети Эни. Я сопротивлялась как бешеная выдра. Всё же Лисовский одолел — руки на ширину плеч, дернулась раз, два — куда. И что теперь со мной делать? — как же «серьезные отношения»? Замешательство Сашкино выразилось в словах:
— А эта шалава там развлекается — пока тут ее подругу сейчас изнасилуют.
Использовав миг слабины, я вывернулась.
Ленка, употребив лошадиную дозу, блевала в неизбежный сортир.
Если выражаться романтически, как написал один писатель, «с этого момента временной поток раздваивается». Кажется, это вообще штамп. Суть в том, что я теперь разговаривала по своему телефону. Ленка Лущик встречалась с Сашкой.