— Не уйдут. — В завершение Ленка запшикала лаком, кислый химический вкус почувствовался аж на языке. Вскочила. К волосам, превратившимся в панцирь, я б побоялась прикоснуться: вдруг отвалятся — лысая Лущик! Но мужикам нравилось.
Мы шли на встречу с незнакомыми мальчиками; а как мы с ними — если они незнакомые? Как-как, по телефону! Телефоны, кто хотел познакомиться с девчонками, передавали, чаще всего это была разводка: какие-нибудь колхозники, от которых убежишь — увидишь; или еще ровесники.
Ровесники.
На нейтральной территории, под кинотеатром «Мир». Незнакомый район, назывался он, кажется, «Брод» — от «Бродвей»: почти близко от центрального Ленинского проспекта: площадь Победы и дальше Якуба Коласа. Наши места кончались на Тракторном. Они приехали с Бульвара — это был вообще другой край, тот свет. Что там делается, мы и не представляли. Ходили смутные слухи. Кто родил телефон — без понятия.
Двое парней, невысоких. «Сколько тебе лет?» — это был второй вопрос; разговаривала, конечно, Ленка. С моего квартирного: у тети Жени Лущик телефона не было. У Ленки был специальный голос в общении с парнями, беседа абсолютно бессодержательная, в основном с ее стороны продолжавшаяся визгливым смехом.
Но это были ровесники не нашего класса.
Мы были в одинаковых комбинезонах: мой, синий, сшила мать, Ленка — черный, сама, внаглядку. Перекрестная зависть сшивала наш союз. В целом мы смотрелись ничего.
— Дима. Он — Саша.
— Какую вы музыку любите?
Они переглянулись, посмеиваясь. Ответил Дима: — Секс пистолз.
Мы любили итальянцев. Феличита — та-та та-та-та та-та-та та-та-та та-та-та. Секс — понятно. Пистолз? — подозрительно смахивает по созвучию (никто тогда не говорил, не писал, не думал «блять» — бляди! — проверочное слово). Фу, гадость, секс пис…
— Пойдемте вина купим. У вас деньги есть?
Саша зажал Ленкину трёху (изъяла у матери. С моей такая роскошь была недоступна), двинулись, они впереди. Мы не могли поверить своему счастью.
Сели во дворах, перейдя дорогу, через трамвайные пути. Бутылку портвейна передавали, по два глотка. Без закуси, на четверых — делов…
Дима был модно одет. Белые кроссовки: за такое мы сторговали бы матерей в придачу. Саша, чуть выше его, одет вообще никак. В смысле, не голый. У Саши крупный нос — не длинный, но такой, полукруглой картошкой, чуть слитой с верхней губой. Темные волосы стоят дыбом. И черные глаза, опушенные длинными ресницами… Уже и продавать-то нечего.
Говорил он мало, посмеиваясь.
В основном Ленка трещала. Постепенно прикончили всё, покурили, расстались.
Мать приходила с работы без двадцати шесть. Я подогрела суп. Поела, давясь, хмель уже вышел, но я боялась, что унюхает, еще и сигареты! Правда, она сама курила, и пеняла мне, что «из-за тебя».
А в семь у нас была прачечная.
С двумя большими чемоданами, плотно упакованными постельным и прочим бельем, чемоданы тащила я, до троллейбуса, и шесть остановок, в Чижовку. Раньше у нас была другая прачечная, туда пешком, ближе — но дальше (нести).
В прачечной в большие машины загрузили белье, теперь надо было ждать сорок пять минут. Мать осталась следить, я пошла на улицу.
Вокруг прачечной ходила, а в голове навстречу ходило, и остановилось. Вот что я скажу Ленке Лущик. «Отдай мне его».
Сорок пять минут прошло, я вернулась. Потом надо было всё выстиранное белье пропустить через прессы. Большое, постельное, вставляли по одному в горячие барабаны, я ставила, мать с другой стороны принимала и складывала. Пододеяльники она возвращала, нужно было прокрутить еще раз. А маленькое, наволочки там, ночнушки или даже майки, мы сушили на других прессах: нижний, выпуклый, поднимался и прижимался к вогнутому.
Всё обратно в чемоданы; выстиранное не то чтоб становилось легче: занимало меньше места. И домой, возвращались уже к десяти часам. Процесс мне даже нравился; а ложиться спать на твердом, накрахмаленном, пахнущем высушенным теплым хлопком, отдавало каким-то счастьем.
Утром в школу я зашла, как всегда, к Ленке, и не успела высказать ей заготовленную тираду — было, наверное, и какое-то обоснование, почему я хочу, чтоб именно его мне, а себе может кого угодно (чем Дима плох?), как она меня укокошила:
— Я его люблю! — В доказательство она поцеловала бумажку — и когда успели. Он ей дал свой телефон (первая встреча назначалась на Димин). Процитировала: — «Ты мне подходишь».
Через неделю случилось следующее. На этот раз поехали к ним туда, на бульвар Шевченко. Третий трамвай ходил; в детстве я ездила считаное число раз в те края на «птичий рынок»: там реально продавали цыплят, даже свинью как-то видела, — за живой дафнией для аквариума, в магазине «Природа» не было; а рыб — редко, но тоже покупала. Слишком далеко, особенно зимой, едешь и трясешься: рыба тропическая, в дороге заваливалась набок.