– Как Вика? – он не смотрит на меня. Его взгляд устремлен вперед. Куда-то в невидимую точку над головами присутствующих. Чуть распускает галстук, убирает руки в карманы брюк. Ему сорок пять. И чисто теоретически он годится мне в отцы. Но мой отец никогда не спрашивал меня, устала ли я. Он вообще у меня ничего не спрашивал. Только бросал едкие замечания, а то и вовсе не замечал. Будто меня не существовало.
– Нормально, – отвечаю.
– Хорошо, – он кивает и, похоже, больше к этому вопросу возвращаться не собирается. Тем лучше. Трудно объяснить, почему иногда лапочка Вика ведет себя не совсем адекватно. – Не отходи сегодня от меня далеко. Будь рядом.
Я настораживаюсь. Замираю на мгновение.
– Что-то случилось? – голос не дрожит. Только наполняется неестественно глубокими нотками.
Сергей притягивает меня за талию. Успокаивающе гладит по спине. Его плотно сжатые губы изгибаются в безразличной улыбке.
– Ничего из того, о чем тебе стоит беспокоиться, – усмехается он. – После спектакля поедем в ресторан. У меня назначена встреча, и мне хотелось бы, чтобы ты там присутствовала. Только ты.
Он делает ударение на последней фразе. Будто подчеркивает, что Алины с Викой не будет. Я заинтригована. Я в предвкушении. Я не боюсь, потому что знаю, что мне нечего бояться.
Мы сидим на премьере мюзикла «Отверженные». На самом деле это уже давно никакая не премьера. Несколько недель назад мы смотрели его в Большом. Так себе представление. Но зрители аплодировали, и я аплодировала. А потом восхищалась непередаваемой игрой актеров. И великолепно подобранной музыкой. И светом. И гримом. И глубоким смыслом. Сегодня я готова повторить все слово в слово. Если потребуется, обсудить и высказать свое мнение. Не совсем, конечно, свое. Оно давно напечатано во всех модных журналах, но это меня не смущает. Все эти презентации, открытия новых ресторанов, казино, отелей, борделей, премьеры мюзиклов – не научные конференции, где от тебя ждут доклада на час, а всего лишь сборище людей, которым скучно. Все, что нужно знать в подобных местах, – это когда показать свою осведомленность. Причастность.
– Мне кажется, они переигрывают, – шепчет Алина, внимательно следя за действием на сцене. Я не понимаю, она это серьезно говорит или шутит. – В этот раз мне нравится только музыка.
Вика молчит и даже не смотрит на сцену. Ее взгляд устремлен в сторону, на выход из ложи. Я осторожно оборачиваюсь и не вижу там никого, кроме охраны.
– Это какие-то этнические мотивы в современной обработке. – Алина щелкает пальцами, чтобы мы ей помогли определиться. Вика ее будто не слышит. Она в другой реальности, ином измерении, чужой действительности. Между нами сотни световых лет. Списывать и дальше ее поведение на действие наркотиков и их последствие у меня не выходит.
– Африканская музыка, адаптированная под североамериканские стандарты, – наобум отвечаю я. – Это особенно будет хорошо слышно во втором акте, когда на заднем плане появляется четкий ритм барабанов.
Мне удается ввести Алину в замешательство. И не только ее. Рядом сидящая пара с интересом на меня косится. Чувствую себя в зените славы. У меня есть слушатели, набор красивых фраз и желание их произнести.
– Это новые модные тенденции. Скоро весь мир будет слушать национальные гимны индейцев Майя. – Понятия не имею есть ли у них гимны, но меня уже не остановить. – Еще пару лет, и клубы взорвутся от звучания таких инструментов, как бубен и ситара. Музыка народов мира станет свежей волной, как когда-то джаз и рок-н-ролл. Помяните мое слово, мы еще споем йодль на чьем-нибудь дне рожденье.
Закончив речь, я удовлетворенно замолкаю и откидываюсь на спинку кресла.
– Надеюсь, не на моем, – вставляет Алина.
– Как скажешь, – милостиво отмахиваюсь я.
Сергей снисходительно улыбается. Практически не слушает, о чем мы говорим. И уж совершенно точно не собирается на эту тему с нами спорить.
Я с легкостью могу поддержать любой разговор. Самый абсурдный. Нести херню, сохраняя при этом умный вид. Главное выдержать в голосе нотки уверенности. Абсолютной уверенности в своей правоте. Это почти всегда проходит. С вероятностью на девяносто процентов. Сергей знает о наших шалостях. Он их позволяет, никогда не одергивает.
«В женских невинных шутках скрывается слишком много коварства. Иногда они опаснее любого оружия».
Он смотрит на нас как на шкодливых детей. Чуть свысока. Благосклонно. А глаза смеются. И я еще ни разу не видела, чтобы он смотрел так на других. Таким теплым и мягким взглядом. Насмешливым, но как будто понимающим. Позволяющим.
Перед тем как выйти из театра, Алина одергивает меня за руку и произносит:
– Мы в "Марокко".
