Откидываюсь на спинку стула, достаю сигарету. Зря. Кончики пальчиков дрожат. И это заметно. Морозов подносит зажигалку, и я прикуриваю. Отворачиваюсь в сторону, выпускаю тонкую струйку дыма.
Я сама хладнокровность. Я идеал выдержки.
Сергей молчит. Обдумывает предложение.
– Я не торгую людьми, – наконец произносит он. Спокойным голосом. Безмятежным. И только я слышу, что в его интонации вклинились угрожающие нотки.
«Никогда не показывай своих эмоций. Это слабость. Это всегда брешь в твоей обороне. Пока страх внутри тебя, он безопасен, но стоит ему вырваться наружу, и он превратится в панику. Не давай другим преимущества. Будь безразличной. Что бы ни происходило».
– Миллион, – бросает Романов. Непринужденно и естественно. Как сто рублей чаевых.
Стоимость хорошего автомобиля.
Пристрелите меня.
– Даже не обсуждается.
Официант приносит воду. На мгновение разговор прекращается. Передо мной появляется хрустальный бокал с прозрачной жидкостью, перламутровыми кубиками льда и сочной долькой лимона. Даже не замечаю, как подают основные блюда. Разворачиваю салфетку и укладываю ее на коленях. Расправляю, чтобы не было складок.
– Пять. Это же всего лишь шлюха, – сколько презрения в его словах. Пренебрежения. А тем временем моя стоимость приближается к стоимости машины представительского класса.
Моя вилка замирает над куском румяного кролика. В миллиметре от тонкой хрустящей корочки. Разглядываю на тарелке изумрудные листья базилика, каждую прожилку. Все еще надеюсь, что струна, натянутая у меня в груди, чуть ослабнет, и я смогу сделать полноценный вдох.
– Женщина всегда остается женщиной. Шлюхами их делают мужчины.
Я все-таки беру в рот кусочек сочного мяса, но он застревает у меня в горле, и я чуть им не давлюсь.
– Шлюхами они делают себя сами. Все, что продается, покупается.
– Она не продается. Только если сама этого не пожелает, – твердо заканчивает он и смотрит на меня в ожидании ответа. – Аня?
Я поднимаю взгляд. Медленно. Очень медленно. И впервые за весь вечер смотрю Романову прямо в глаза. Долго и без тени смущения. Вижу свое перевернутое отражение в его расширившихся зрачках. Вижу, как сжались его челюсти и как дернулась верхняя губа в бессильной ярости. Уголок моих губ чуть приподнимается в момент его поражения. Я изображаю полуулыбку. Полуусмешку. Одним незаметным движением брови подчеркиваю свою победу. Вношу ясность в ситуацию. Тянусь за бокалом с водой и делаю небольшой глоток, при этом равнодушно пожимаю плечами. На хрустальном ободке остается след от моей помады. В душе остается последний его взгляд. Взгляд человека, который следует своим путем по своей собственной вселенной. Пустой и отрешенный взгляд, до краев наполненный немой угрозой. Игнорирую. И четко отвечаю:
– Нет.
Нет – это самое приятное слово. Что бы кто ни говорил. Решение всех споров, нелепых предложений и сделок. Я бы еще добавила: "Ни в коем случае. Ни за что. Никогда. Совершенно невозможно". И еще тысячу вариантов отказа.
Романов небрежно бросает кредитную карту на стол, в то время как Сергей молча смотрит на него. А затем, вдруг что-то вспомнив, добавляет:
– Александр, – я отмечаю, как звучит имя из его уст. Жестко и холодно. – Ты помнишь, как ее зовут?
Я ужинаю, не обращая ни на кого внимания. Ответа нет. Морозов продолжает:
– Нет, ты не помнишь, как ее зовут. Более того, ты просто ее никогда не встречал. Для тебя ее не существует. Но если я узнаю, что это не так и вам каким-то образом все-таки удалось снова увидеться, тебе придется об этом пожалеть.
Теперь я открыто усмехаюсь. Но глаз не поднимаю. Точно знаю: стоит мне посмотреть на Романова, и я увижу его полный решимости взгляд, от которого меня передернет. В любой другой ситуации я бы засомневалась в правильности своего ответа. И поведения. Но от его уверенного выражения на красивом лице зубы сводит и немеет язык. И мне плевать, что с таким, возможно, лучше не связываться. Об этом я подумаю завтра.
Я потом долго сижу, не двигаясь, неохотно ковыряюсь вилкой в остывшем ужине и никак не могу понять, что происходит. После ухода Романова между мной и Сергеем воцаряется молчание. Убийственное. Удушливое. Как гильотина над головой осужденного в решающий момент.
– А если бы я согласилась? – нарушаю молчание я. И чувствую, как мои слова разрезают воздух. Дробят его молекулы и взрывают тишину. Хочу прояснить ситуацию. Хочу узнать, насколько еще принадлежу сама себе.
– Зачем загадывать? – после паузы неохотно отвечает он. Это уже не имеет значения. Осталось в прошлом и потеряло свою актуальность. Важно другое. – Ты уезжаешь с островов. Сегодня ночью. На выходе тебя ждет Тимур, он отвезет в аэропорт.
– Плохо дело, да? – спрашиваю я, и так уже зная, что да, плохо. Иначе, меня бы не отправляли, куда подальше под охраной. Или с охраной. Что по сути одно и тоже. Все дело в Романове, и сколь неприятен для меня этот факт, его я тоже усилием воли признаю. От чего волна злости поднимается изнутри и обжигает нёбо.
