Путь их был долог и отнюдь не усеян розами. В годы, последовавшие за их свадьбой, Армия салютистов знавала далеко не лучшие дни. Из-за нехватки средств она едва не распалась. Почти везде один за другим закрывались опорные пункты. Города Франции, а особенно деревни, всячески сопротивлялись движению, возглавляемому английским пастором. И в особенности Париж. Париж, который Бланш любила как никакой другой город. Париж, которого она почти не знала, но где каждый камень мостовой казался ей до боли родным. Из всех битв, которые ей пришлось выдержать на своем пути, битва за Париж была для нее самой выстраданной. Париж, в котором социальное неравенство цвело пышным цветом, где жизнь обездоленных отличалась особой жестокостью и несправедливостью. Битва за Париж станет главной целью ее жизни.
За это время Бланш родила шестерых детей. Верная своим принципам, она не прерывала работы в Армии спасения, продолжая делать сборы в провинциях, за рубежом, не считаясь ни с постоянным недосыпанием, ни со все ухудшавшимся здоровьем. Почти постоянно беременная, она нередко отлучалась с очередной конференции, чтобы родить, а потом, едва оправившись, тут же отправлялась на новую битву.
Что до Альбена, то он, ничуть не изменив своим обещаниям, оставался ее верным и преданным соратником. Он всегда готов был подменить Бланш возле детей, чтобы каждый из супругов мог с полной отдачей исполнять свои обязанности. С годами их союз стал только крепче и слаженнее, они были как два музыкальных инструмента, как два велосипедных колеса, совершающих синхронное движение.
В конечном счете их усилия окупились сполна. После многих лет неудач и отступлений Армия спасения познала период необычайного взлета. Под эгидой Пейронов наступила эпоха грандиозного строительства, осуществления самых смелых проектов. Бланш и Альбен основали Народный дворец в парижском квартале Гобеленов, это был общественный приют для мужчин, оставшихся без жилья, а также женский приют на улице Фонтен-о-Руа. Под руководством генералов Пейронов в провинциях появились новые странноприимные дома и дома общественного призрения: в Лионе, Ниме, Мюлузе, Гавре, Валансьене, Марселе, Лилле, Меце, Реймсе. Пейронам принадлежала идея создания таких проектов, как «Гардероб бедняков», позволявших распределять среди неимущих мебель и одежду, а также «Полуночный суп»: котлы громыхали по ночным парижским улицам, чтобы накормить горячей похлебкой самых обездоленных.
Этой ночью их собралось особенно много; все толпились возле огромного «норвежского котла», покрытого тряпками, что-то вроде примитивного термоса, поставленного на ручные носилки. Выстроившиеся в длинную очередь нищие ждали своего половника супа, который часто был их единственной едой за день. Офицеры Армии спасения тем временем распределяли одеяла и хлеб. Две сотни порций супа для двухсот желудков. Этого слишком мало, Бланш знала. Ведь от голода страдали тысячи. «У меня нет денег», – пробормотал бездомный, отодвигая протянутую миску. «Мы не продаем, мы даем суп даром», – отвечала Бланш, дуя на посиневшие пальцы.
По тротуару скользили редкие прохожие, спеша по домам. Они не останавливались. Бедность вызывала страх, пугала, им хотелось от нее поскорее отмахнуться. Близилась полночь. Скоро улицы вновь станут шумными и оживленными. Театры и кабаре выпустят из своих объятий публику, которая поспешит нырнуть в свои уютные гнездышки. При этой мысли сердце Бланш болезненно сжалось. Кто из них подумает об этих пяти тысячах бездомных, которые останутся на пустынных улицах, не имея ни крыши над головой, ни постели?
Бланш хорошо знала ночной Париж. Исходила его вдоль и поперек, уж конечно, вдали от площади Согласия и Елисейских Полей, она знала настоящий ночной Париж. Она поднималась по улицам Бьевр, де Труа-Порт, Фредерик-Сотон, пробиралась между кафе площади Мобер, где сидя спали десятки женщин и мужчин, уронив головы на сложенные руки. Да, вино и согревает, и позволяет расслабиться. Бланш пробивала себе путь среди однородной, неразличимой массы людей, и каждый раз это зрелище заставляло ее вздрагивать. Многие к этому привыкали – она так и не смогла. Затем она шла по мостам у собора Парижской Богоматери, переходила на правый берег с черными узкими переулками Центрального рынка. «Чрево Парижа» хранило в мрачных своих закоулках целый сонм несчастных, нашедших прибежище в холоде и грязи.
Она по-прежнему сохранила способность сострадать. Сопереживание чужому несчастью никуда не делось. Бланш была подобна резонатору, отзывавшемуся на страдание других. При контакте с ней оно становилось еще ощутимее, множилось в сотни раз. Трудно было этому «генералу» уснуть в своей постели, потому что она знала, что многие ей подобные спят на улице. И когда они мерзли, тело ее тоже сотрясалось от дрожи.
