Солен вспомнила, что когда-то и она любила сочинять. Но все ее первые опыты были потеряны за годы блужданий по адвокатским кабинетам. Впрочем, те самые тетрадки должны быть где-то в самом низу шкафа ее бывшей детской, в доме родителей. И спали они там уже больше двадцати лет.
Когда-то она дала себе клятву, что тоже напишет роман о своей жизни. Интересно, окажется ли она способной на это? Мысль написать книгу настолько ее захватила, что она даже испугалась. Испугалась, что когда перечитает готовый текст, то придет к выводу, что он и гроша ломаного не стоит. А что может быть страшнее, чем обнаружить после стольких лет, что у тебя нет таланта? И, став адвокатом, Солен так и застыла в состоянии этого неосуществленного романа-призрака, застыла в мечте, которой сама же помешала осуществиться. В той несбывшейся мечте, в которой всегда остается сладость сомнения. И оно позволяет смело следовать дорогами возможного. Столкнуться с реальностью – это рисковое предприятие. Нужно быть на высоте собственных амбиций, а они, как правило, всегда оказываются завышенными.
Вдруг ей почему-то стало стыдно. Вот Айрис, не получившая и десятой доли ее образования, которая едва справляется с основами французского, не побоялась нырнуть с кручи в глубину. Она не побоялась, что не сможет выдержать взгляда Фабио, не побоялась показать написанное Солен. Да она в сто раз отважнее всех Солен, вместе взятых, в то время как та дрожит от страха перед очень старой и почти забытой своей мечтой.
Но теперь уже выбора нет. Она зашла слишком далеко, чтобы отступать. И подтолкнули ее к этому, сами того не ведая, именно обитательницы Дворца. Бинта, Айрис, да и другие заставили ее поневоле вернуться к работе со словом. И она нашла их снова, свои слова, и больше уже не может предать их. Нет, нужно пройти до конца по этой дороге, начатой больше двадцати лет назад. Может, в этом и состоит истинный смысл ее «терапии»: возобновить течение жизни с того места, на котором она остановилась. Для этого нужно мужество. И теперь у Солен оно есть.
Не откладывая дела в долгий ящик, она набрала номер родителей и сообщила, что в следующее воскресенье придет к ним на обед.
Как же давно она их не навещала! Сестра ее тоже была дома, в окружении мужа и детишек. Все были счастливы, что Солен так похорошела, не была напряженной, всем улыбалась. Она сказала им, что постепенно собирается отучить себя от лекарств. Но когда отец спросил, когда она рассчитывает возобновить свою работу в адвокатской конторе, Солен ответила что-то неопределенное. Нет, у нее теперь совсем другие планы. Когда же разговор неминуемо подошел к необыкновенным талантам последнего малыша сестры, Солен, воспользовавшись этим, уединилась в своей бывшей детской и закрыла комнату на ключ. Внизу шкафа, под грудой одежды немодных расцветок, старых школьных дневников, которые неизвестно для чего там хранились, под кучей виниловых пластинок и старых кассет для плееров, у кого-то одолженных на время, да так и не отданных, под коробками из-под обуви, полных старых писем и использованных билетов в кино, – ох уж эта привычка ничего не выбрасывать, словно этим нехитрым жульничеством, хранением всяких ничтожных сувениров, можно было оставить частичку своей отлетевшей в никуда молодости, – она наконец нашла эти тетради со стихами, в самом низу шкафа, где они были надежно припрятаны. Она решила дождаться возвращения в Париж, чтобы погрузиться в них с головой.
За чтением она провела всю ночь, закрыв последнюю тетрадь только ранним утром.
Надо быть честной перед собой – некоторые места в этих опусах страдали невероятной наивностью. Во множестве встречались неудачные обороты, страдавшие ложной красивостью, пустые. Целые фразы нуждались в полной переработке, еще больше было таких, которые просто нужно было вычеркнуть. Но в целом это не было лишено интереса, как ей показалось. Тут было над чем поработать, имелись зачатки определенного стиля. Но не исключено, конечно, что она заблуждалась. Теперь она хотела быть очень осторожной со словами, кто знает, как это все было на самом деле? Но Солен все же была очень счастлива, что нашла самое себя в этих строках, нашла нетронутой, такой, какой она была тогда, в двадцать лет. Вот она, здесь, перед ней, с момента первого детского лепета, первых словечек ее жизни, еще не сломленная, еще ничем не ограниченная.
И тогда у нее внезапно появилось желание броситься с головой в написание романа, как она когда-то себе обещала. Желание в это поверить. Подумать, что жизнь еще впереди, что она всегда бывает еще впереди. Что достаточно взять самую обыкновенную ручку, чтобы изменить все. Добавить немного поэзии, чтобы все переиначить, все переписать заново.
Как это сделала когда-то Айрис, она подошла к киоску с канцтоварами и купила новую тетрадь, чтобы поскорее засесть за работу. Слова ждали ее слишком долго. Пришла пора их воспроизвести.
