С точки зрения бытового комфорта и образовательного уровня Маргарита Датини и Маргарет Пастон находились, вне всякого сомнения, в более выгодной ситуации, чем представительницы тех же сословий (а может, и чем аристократки) за несколько поколений до них. Большим достижением явилось снижение женской смертности. Если в период раннего Средневековья слабый пол уступал сильному по средней продолжительности жизни, то со временем дисбаланс выровнялся; более того – к XIV столетию женщины, по-видимому, уже численно преобладали над мужчинами.
Что касается статуса женщин в обществе, то здесь вырисовывается не столь однозначная картина, которую правильнее охарактеризовать как своего рода возвратно-поступательное движение. Если в романизованных областях Европы на закате Римской империи женщины пользовались довольно широкими правами, то в ранних германских («варварских») королевствах сложились куда более патриархальные порядки. Следующий рывок вперед произошел на волне цивилизующего влияния христианства и контактов с римской культурой, достигнув пика на излете Темных веков, когда женщины являлись полноценными экономическими и юридическими субъектами, что позволяло мужчинам доверять им управление недвижимостью, уходя на войну. С усилением феодальных ограничений процесс «эмансипации» замедлился, хотя женщины по-прежнему могли становиться регентшами, командовать гарнизонами и осуществлять иные властные полномочия. Бок о бок с мужчинами они трудились в поле и торговали в городских лавках. Кроме того, именно слабый пол составлял основную читательскую аудиторию новой романтической поэзии (на этом субстрате в дальнейшем будет вызревать салонная культура). Наконец, в последней фазе Средневековья происходит новый откат с завоеванных позиций: на фоне бюрократизации государственного аппарата и расцвета торгового капитализма роль женщин в политической и экономической сфере стушевывается.
Как ни парадоксально, но даже упомянутое увеличение продолжительности жизни обернулось некоторыми негативными последствиями: появились «ненужные» в хозяйстве женщины, которые были обузой для своих семей. Данте в третьей кантике «Божественной комедии» («Рай», 1315–1321) оплакивает старые добрые времена своего прапрадеда, когда девочки не доставляли родителям головной боли: «Отцов, рождаясь, не страшили дочки, / Затем что и приданое, и срок[26] / Не расходились дальше должной точки»340. Джованни Виллани (ум. в 1348 году) с подобной же ностальгией пишет о том отрезке флорентийской истории, когда «обыкновенные размеры приданого достигали ста лир, [а] сумма в двести или триста лир… казалась безумным расточительством»341. Проповедник Бернардин Сиенский в 1420-х годах утверждал, будто в Милане двадцать тысяч девушек не могут найти себе мужа, что хотя и было явным преувеличением, но тенденцию отражало верно. Оставшиеся без пары женщины пополняли ряды сектантских и еретических религиозных групп. Иные искали спасения в монашестве, что настораживало клюнийцев и цистерцианцев, опасавшихся за собственное целомудрие.
Грамотность на протяжении всего Средневековья распределялась в социуме неравномерно, концентрируясь в кругах духовной и светской интеллигенции и купечества. Естественным результатом такой диспропорции было то, что женщины намного реже мужчин владели навыками письма и чтения. Из всех героинь нашей книги только Хильдегарду Бингенскую можно с уверенностью назвать хорошо образованной. Бланка Кастильская, Элеонора де Монфор и Маргарет Пастон грамоту почти наверняка знали, но трудно сказать, до какой степени. Лишь в отношении Маргариты Датини у нас есть весомые свидетельства, подтверждающие, что она свободно читала и писала, правда научилась этому уже в зрелом возрасте.
Если говорить об участии средневековых женщин в политической сфере, то тут двух мнений быть не может: представительницы слабого пола находились в ущемленном положении, не имея права занимать государственные должности и выбираться в органы городского самоуправления. Так повелось с древности и сохранялось на протяжении многих столетий после перехода к Новому времени. В этом смысле поистине уникален случай, зафиксированный в пьемонтской деревеньке Кравенна, где в 1304 году состоялся референдум, на котором решение принималось большинством голосов
