Свой процветающий бизнес Буанброк вел во Фландрии, но сырье использовал импортное. Он закупал английскую шерсть, привозил ее в Дуэ и распределял среди местных семей, занимавшихся очисткой и чесанием волокон, прядением и ткачеством. Полученную шерстяную материю он передавал для последующей обработки в мастерскую валяльщиков, затем красильщиков, далее – волочильщиков, ворсовщиков, стригальщиков. За сбыт готового товара отвечал торговый агент, отвозивший очередную партию сукна на ярмарку в один из близлежащих фламандских городов или в Шампань. Разумеется, надомная «производственная ячейка» не обязательно представляла собой стандартную семью из отца, матери и детей. Такую кустарную мастерскую могли держать, например, две-три сестры, или братья и сестры, или, скажем, мать и несколько дочерей.
Люди трудились в этих надомных производствах от восхода до захода, шесть дней в неделю, за исключением праздников. Распорядок контролировался с помощью часов на городской ратуше: ранним утром куранты отбивали начало работы, в полдень и после полудня – два перерыва на трапезу, и, наконец, вечерний звон возвещал «отбой». Все прочие аспекты трудового процесса тоже строго регламентировались. Взять, к примеру, ткачей. Формально они оставались независимыми ремесленниками, закупавшими сырье у предпринимателя и продававшими ему готовую шерстяную материю, но в реальности их правильнее считать средневековыми «пролетариями», которые трудятся на одной «фабрике» (пусть и состоящей из разрозненных подразделений) и всецело зависят от «капиталиста». Узкая ремесленная специализация была обусловлена интересами хозяина – необходимостью стандартизации всех процессов. Кроме того, мастерам запрещалось обслуживать других заказчиков, что позволяло коммерсанту минимизировать затраты на оплату труда и произвольно диктовать условия. Положение рабочих усугублялось тем, что большинство купцов состояли членами городского совета (эшевенами), то есть обладали еще и политической властью.
Система защищала предпринимателей также и от убытков, которые могли возникнуть в силу колебаний рыночной конъюнктуры, войны или иных чрезвычайных обстоятельств: на любом этапе производственного цикла коммерсант имел право попросту «самоустраниться», и тогда ткач, валяльщик или красильщик оставались без денег, с сукном на руках.
Неудивительно, что подобная эксплуатация порождала классовые конфликты. В 1245 году ткачи Дуэ вышли на забастовку, которая считается первой в истории стачкой «предпролетариата». Массовые волнения ремесленников и наемных рабочих прокатились затем по другим центрам сукноделия и потом еще продолжали сотрясать Фландрию и Италию на протяжении всего XIV века. Самое значительное выступление такого рода вспыхнуло в 1378 году во Флоренции и вошло в историю как восстание
В 1322 году в Дуэ произошел локальный конфликт, куда менее масштабный, но порожденный теми же классовыми причинами. Мишенью голодных рабочих стали торговцы зерном, которые создавали искусственный дефицит, припрятывая запасы. Восемнадцать человек, включая двух женщин, получили наказания за то, что «посреди переполненной рыночной площади» подстрекали к бунту. Всех их приговорили к пожизненному изгнанию из города, но женщинам, как уличенным в особом «злоречии», прежде отрезали языки.
Документ, сохранивший для нас детали судебного процесса против Буанброка и некоторые обстоятельства биографии Агнес ли Патиньер, – ценнейший источник, который много лучше сухих фактов обнажает внутреннюю механику и противоречия экономических отношений в средневековом городе. Агнес фигурирует в числе 45 истцов (сорок один человек – рабочие Буанброка, остальные четверо связаны с ним по другим делам). Все они принадлежат к рабочей прослойке Дуэ и обвиняют коммерсанта в задержках зарплаты, завышенных ценах на материалы, неадекватно низких расценках на готовую продукцию, несправедливой конфискации имущества и необоснованных выселениях. Из материалов дела вырисовывается портрет циничного эксплуататора и стяжателя, который ни перед чем не останавливается в целях наживы, даже если для этого надо ограбить вдову или обмануть сироту. Вовсе не обязательно все средневековые предприниматели были такими же извергами, но нельзя отрицать, что сама тогдашняя система, политическая и хозяйственная, создавала почву для разгула агрессивного волюнтаризма.
