Женский хор полностью

Такого, Сэнсэй, со мной не случится. Моя память редко ошибается.

— Как вы объясняете эти отличия?

— Насколько я понимаю, лучше всего мы запоминаем то, что связано с эмоцией. Но поскольку воспоминание хранится с эмоцией… — он улыбнулся, — оно изменяется, «гибнет под эмоцией», чтобы «соединиться с ней и войти в память».

— Это напоминает, — сказала я, неудовлетворенная его фигурой речи, — элемент пазла, который пытаешься втиснуть в слишком узкое пространство и который, стоит его вынуть, принимает свою прежнюю форму…

Он наклонил голову, посмотрел на меня и продолжил печатать.

Я глубоко вздохнула и задала вопрос, который уже долго вертелся у меня на языке:

— Почему вы так злитесь на гинекологов?

— Мммм… Наконец мы дошли до вопроса стоимостью сто тысяч. Так уж и быть: текст, который я дал тебя прочесть, — эмбрион ответа.

— Но они не все такие!

— Конечно не все. Но на тех, кто делает свою работу хорошо, женщины никогда не жалуются. Проблема заключается в тех, кто делает ее плохо. Лично я считаю, что их слишком много. И нельзя молчать потому, что они не все такие. Нельзя замалчивать преступления одних, чтобы пожалеть других. Почему бы не изобличить полицейских, которые злоупотребляют властью, нечистоплотных юристов, коррумпированных политиков. Молчать — значит быть сообщником.

— Но профессиональная этика…

Он ударил ладонью по столу:

— Мне плевать на профессиональную этику! Мои этические обязательства в первую очередь касаются пациентов и лишь потом других врачей. И если мне придется сделать выбор, я предпочту ошибиться с пациенткой, нежели оказаться правым против нее!

Долю секунды он молчал, как вулкан перед извержением. Странно, но я не испугалась, я знала, что этот приступ гнева направлен не на меня, я видела, с каким трудом он сдерживается, я чувствовала, что лучшее, что можно сделать, — это держать руки скрещенными на скрещенных же коленях и смотреть на него спокойно и с некоторым удивлением. Вдруг я сказала, совсем без иронии:

— Мммм… Понимаю.

Он долго на меня смотрел, затем опустил плечи, покраснел и улыбнулся так, как будто его только что поймали с поличным, покачал головой и пробормотал:

— Прости. Я не хотел выходить из себя.

— Знаю…

— Видишь ли, — сказал он, протирая глаза, — с тех пор как я начал заниматься медициной, я руководствовался одной фразой, которая служила мне лейтмотивом и… — он посмотрел на потолок, как будто пытаясь найти там воспоминание, — почти девизом, мне и некоторым моим друзьям. Это была фраза Брехта, которую мы несколько видоизменили, чтобы она точно соответствовала нашим ощущениям: Тот, кто не ищет правды, — или трус, или идиот.

Меня вдруг стала колотить дрожь, я затряслась вся с головы до ног. Я продолжила:

— Но тот, кто молчит сознательно, — преступник.

Удивленный тем, что я завершила фразу, а также, наверное, почувствовав в моем голосе дрожь, он наклонился ко мне и положил ладонь мне на руку:

— Ты ее уже слышала?

Мне было трудно говорить, во рту вдруг резко пересохло.

— Эту фразу все время повторял мой отец.

— Твой отец. Как его зовут?

— Джон Этвуд. Вы его знаете?

— Нет. Ты сказала «повторял». Он умер?

— Нет. Насколько мне известно, он еще жив. Но я с ним больше не вижусь.

— С каких пор?

— Со дня рождения, когда мне исполнилось двадцать пять. Он собрал чемоданы и бросил меня, уехав в Канаду.

— Он тебя бросил? В двадцать пять лет не бросают.

— Когда человек внезапно исчезает, значит, он тебя бросил!

— Он уехал… ничего не объяснив?

Я с трудом сглотнула, мне становилось все хуже и хуже.

— Он позвонил через несколько дней, хотел объяснить, почему уехал, но я не стала его слушать.

Я бросила на него взгляд номер 12: если ты скажешь «Мммм…» или «Понимаю», я тебя убью, — но он положил руку на стол и покачал головой, как будто никак не мог понять:

— А сегодня? Ты не хотела бы выслушать его объяснения?

— Что бы это изменило?

— Не знаю. Единственный способ это узнать…

— Это спросить его самого, да, я знаю эту песню. Но мне это неинтересно. И я не хочу об этом говорить.

Я встала, подошла к шкафу, расстегнула халат, обернулась, увидела, что он раскрыл рот, и рявкнула:

— Что?!!

— Вижу, ты хочешь домой…

— Да, я жутко устала, и потом… Мне плохо. — Зачем я это сказала? — У меня болит живот, у меня ме…

Он покачал головой:

— Это твои дела.

Зажав в руке халат, я быстро подумала и спросила:

— А вы чем собираетесь заняться?

— Как и каждое воскресенье: после полудня пойду в маленькое отделение. — Он посмотрел на часы: — Мне пора, Аиша уйдет через пять минут.

— Я с вами, — сказала я, снова застегивая халат.

— Что? Ты уверена?

— Эй! Не надо обращаться со мной как с ребенком! Я все еще интерн в этом отделении, разве нет?

— Да, конечно.

— Хорошо. Итак, я знаю, что делать. Идите туда, ведь Аише нужно уходить. Я тут приберусь и присоединюсь к вам через пятнадцать минут.