—
— Вовсе нет! Это у меня спонтанно вырвалось. Я даже забыл, что ты заменяешь Аишу…
— Как у вас дела, Джинн? — спросила Анжела, ласково мне улыбнувшись.
— Неплохо… даже хорошо… — ответила я, осознавая, что вижу ее впервые в жизни.
Ей было явно за шестьдесят, может быть, даже ближе к семидесяти. Невысокого роста, очень худая, волосы выкрашены в черный цвет с красноватым оттенком, легкий макияж без стремления скрыть морщины. Из-под халата виднелась черная блуза, а обнаженные руки украшали широченные браслеты.
— Мне очень жаль, что у меня не было времени вас принять и поговорить с вами с тех пор, как вы здесь, но, как вы уже успели заметить, у нас очень много работы.
— Это мне очень жаль… Я тоже не
— Этот тип вас нечасто отпускает! Не успели вы приехать, как он устроил вам допрос! Это он виноват. Как всегда.
— Да, — сказала я, — мужчины всегда во всем виноваты.
Она широко улыбнулась.
— Когда вы закончите свою феминистическую церемонию, может быть, перейдем к более важным делам? — вмешался Карма с напускным раздражением. — Анжела говорила мне о Катрин.
— Как она?
Анжела встала и подошла к нам.
— Хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах, — сказала она.
— Думаешь, она… преодолела барьер? — спросил Карма.
— Нет. Думаю, она на его пороге. Она попросила позвонить ее мужу и попросить его прийти сюда вместе с дочерью.
Анжела заметила мой удивленный взгляд:
— Наступает момент, когда умирающие проходят точку невозврата, когда окружающее перестает их интересовать. Это никак не связано с болью или уходом в себя; эту отстраненность можно наблюдать у людей, которые больше не страдают, ни физически, ни морально, но которые вот-вот… угаснут. Иногда перед тем, как переступить через этот символический барьер, они возвращаются, чтобы сказать последнее слово своим близким. — Она посмотрела на часы: — Жак и Мона скоро будут. — Она посмотрела на меня, затем обратилась к Карме: — Хорошо, что вас двое. Вы их увидите…
—
Она улыбнулась. Мы одновременно промычали:
В кармане Кармы что-то пискнуло. Он достал телефон:
— Слушаю, дорогая.
— Хорошо, еду.
Он убрал телефон и поднял указательный палец к потолку:
— Анжела, там, наверху, ЧП. Не могла бы ты нас немного подождать?
— Я могу вас заменить, — сказала я Анжеле, — если вы хотите вернуться к себе.
— Нет, ты не можешь, — сказал Карма. — Ты нужна мне. — Он потянул меня за рукав халата, увлекая за собой. — Это Сесиль. Помнишь ее?
— Сесиль? Да
— Она пришла, потому что у нее болит живот, и она, как всегда, боится, что забеременела. Но на этот раз она пришла не одна.
— С парнем?
— Хуже — с мамой.
— Что вы имеете против мам? — спросила я, почти переходя на бег, чтобы поспеть за ним.
— Я? Я ничего не имею против мам. Не знаю, откуда ты это взяла. Я очень люблю мам. Мои лучшие друзья — это мамы. А как дела у твоей мамы?
— Она по-прежнему на кладбище, спасибо.
— Прости, — смущенно сказал он, резко остановившись посреди коридора. — У меня дурная манера, и я не знал…
—
— Прости меня еще раз… А мать Сесиль… — сказал он, продолжая путь, — я ее видел всего один раз, но она — личность исключительная. У нее два мужика, два брата, которыми она ловко манипулирует, натравливает друг на друга, я не знаю, как…
Зал ожидания акушерской клиники находился в конце коридора, где поставили три стула и низкий столик с обрывками журналов, датируемых, как минимум, XIX веком. Когда мы появились в коридоре, женщина поднялась. Ей было лет пятьдесят, у нее был потрепанный вид, очень грязные волосы, красное лицо, коричневое платье, чулки и дырявые кеды. Слева и справа от нее стояли двое мужчин с фигурами дровосеков, по меньшей мере лет на десять младше ее.
— Где Сесиль? — спросил Карма.
— Здесь, — донесся голос из кабинета УЗИ.
Она лежала на кушетке. Медсестра измеряла ей давление.
Я вошла в кабинет УЗИ. Увидев меня, Сесиль протянула мне руку:
— А… это вы… вы здесь, я так испугалась…
Под глазами у нее виднелись круги, рука и лоб пылали.
— У нее температура 39,2°, — сказала медсестра, с беспокойством посмотрев на выстроившееся на пороге трио.
