Он садился в кресло. В столешнице большого обеденного стола отражался огонек свечи; потемневшие картины на стенах выглядели туманными и невнятными. В столовой витали призраки давно завершившихся трапез и отголоски утративших значение застольных бесед. Должно быть, у него разыгрывалось воображение, и он подолгу засиживался в кресле, несмотря на позднее время, и все глазел в пустоту, даже не притрагиваясь к вечерней газете. Проводил время бесцельно, на чем мы настаиваем: размышлял об Изабелле, хоть возвращаться к ней мыслями и не было никакого смысла – ни к чему они не вели, никакой пользы не приносили.
Никогда еще кузина не казалась ему столь очаровательной, как в дни их поездки, проходящей в исследовании омутов и отмелей огромного города. Изабеллу переполняли чувства, идеи и замыслы; приехав в Лондон за местным колоритом, она обнаруживала его везде. Задавала множество вопросов, на которые Ральф не всегда умел ответить, выдвигала смелые теории насчет исторических причин, способствующих общественным явлениям, и молодой человек часто затруднялся подтвердить их или опровергнуть. Они несколько раз были в Британском музее и еще в одном, в унылом пригороде, содержащем в своих просторных залах огромное количество образцов старинных шедевров. Утро одного дня посвятили Вестминстерскому аббатству, а потом совершили прогулку на непритязательном пароходике до Тауэра. Разглядывали картины национальной и частных коллекций и посиживали под огромными деревьями в Кенсингтонских садах.
В Генриетте Ральф нашел неутомимого эстета и куда более снисходительную судью, чем рассчитывал. Она испытала немало разочарований, сравнивая лондонскую действительность с американской, однако изо всех сил старалась извлечь из предложенного лучшее и лишь изредка вздыхала или неодобрительно бормотала себе под нос, однако вслух не высказывалась. По правде говоря, как заявила Генриетта, здесь она оказалась не в своей стихии.
– Меня не слишком вдохновляют неодушевленные объекты, – заметила она в беседе с Изабеллой в Национальной галерее.
Корреспондентка страдала от недостатка впечатлений, способных пролить свет на жизнь английского общества; пейзажи Тернера и ассирийские крылатые шеду стали для нее слабой заменой литературных салонов, где она планировала встретиться со знаменитостями Британии.
– Где ваши общественные деятели, где блестящие мудрецы? – бросила она Ральфу, пока они стояли в центре Трафальгарской площади, словно предполагая, что уж здесь-то наверняка встретит парочку. – Вижу одного на самом верху колонны – вы говорите, лорд Нельсон? Так он тоже был лордом? Наверное, не самого высокого роста, коли пришлось вознести его на сотню футов в небо? Все это прошлое, а до прошлого мне дела нет. Мне хочется увидеть выдающихся мыслителей настоящего. Будущее меня тоже не волнует – я в него не слишком верю.
Круг друзей и знакомых бедняги Ральфа выдающимися мыслителями не изобиловал; ему нечасто приходилось встречаться со знаменитостями, и мисс Стэкпол сочла подобное положение вещей прискорбным недостатком предприимчивости.
– По ту сторону океана я запросто сказала бы любому, независимо от титула, – мол, много о вас слышала, а потому желала бы воочию убедиться в ваших достоинствах. Однако, судя по вашим рассказам, здесь подобное не принято. Обычаев у вас множество, и все бессмысленные – ни один из них практической пользы не имеет. Америка ушла далеко вперед, тут и говорить нечего. Пожалуй, придется мне отказаться от попыток исследовать жизнь местного общества.
Генриетта не расставалась с путеводителем и карандашом; между делом набросала заметку о Тауэре для «Интервьюер», описав заодно казнь леди Джейн Грей, однако все более проникалась ощущением, что миссия ее потерпела крах.
Происшествие, случившееся перед отъездом Изабеллы из Гарденкорта, оставило в ее душе болезненную рану. Она снова и снова слышала накатывающий на нее волною горький вздох поклонника и прикрывала голову, пока волна не схлынет. Наша героиня сделала то, что должна была сделать, тут сомневаться не приходилось, а все же сознавала: к цели она идет напролом, не обращая внимания на ропот жертв, и оправдывать свое поведение не могла. К достойной осуждения гордости примешивалось сладкое чувство свободы, которое неожиданно себя проявляло во время прогулок в разношерстной компании. К примеру, проходя по Кенсингтонским садам, Изабелла останавливалась у играющих на травке детишек (явно из нищих семей), с каждым знакомилась и вручала шестипенсовик. Тех, кто казался более пригожим, даже целовала. Ральф отметил для себя странную ее благотворительность; он обращал пристальное внимание на любой поступок кузины.
