Прохор хоть и видел всё, да понимать не желал. Он уговаривал себя, что Лорд крупный пёс, породистый, вот ему и необходимо большее количество прививок; что Лорд – представляет большую ценность, и ему нужно огромное количество справок для переезда в другое государство, не то, что ему, Прохору беспородному, значит и беспаспортному, он поедет и без всех этих бумажек.
Наблюдал он за тем, как измеряют Лорда, тот позже разъяснял, что это для того, чтобы подобрать клетку-контейнер для перевозки животного в самолёте. И здесь Прохор убедил себя, что ему-то, мелкому, клетки для перевозки не потребуется, и так, безо всего, его перевезут.
Приученный только повиноваться хозяевам, всё равно каким, неразумный Лорд не проявлял никакого беспокойства, ведь люди лучше знают, как ему должно быть лучше.
Мрачневший день ото дня Прохор предпочитал всё же заниматься самообманом. Ведь не могли же эти люди, те, кому он был предан с детства, да ещё и мальчик с девочкой, не могли же они, все сразу, оказаться предателями? Это было н е в о з м о ж н о!!!
Даже когда на несколько дней исчезли «собачники» вместе с Лордом, Прохор тоже как-то объяснил себе это.
Только когда вернулись они одни, без Лорда, врать самому себе, оправдывая их всех, было уже н е л ь з я!
«Собачники» лишь виновато глядели на Прохора, да женщина украдкой вытирала глаза. Но его это уже не трогало.
Он убежал из этого, как считал когда-то, «временного» пристанища на улицу, где никто уже не мог бы его предать. Стало ему всё равно, где и как жить, лишь бы не с людьми, ведь не родился он счастливым, как породистые собаки, составлявшие для своих хозяев не только ценность, но и гордость. А что собой представлял он – пёс «неизвестной породы»! Бесчувственным стал он и к холоду и к голоду, и к тем пинкам, что награждали его либо пьяные, либо жестокие мальчишки. Будто оглохший и ослепший, он и не почувствовал как попал под колёса автомобиля. Конец его был мгновенным.
Располневшая рыжая кошка по-прежнему сторожит свою еду на кухне. Сторожит она её не от людей, а от Прохора с Лордом. Знает она, что кошачья еда им не нужна, но они могут невзначай перевернуть её миску или блюдце. А тех почему-то всё нет, всё с прогулки задерживаются…
Лорд на чистых заграничных улицах-стритах тоже всё ждёт своего старшего брата – Прохора и теряется в догадках, и недоумевает… да спросить у хозяев не может!
Cамой первой из них, из четырёх поколений семьи Равкиных, умерла Леночка, двадцати одного года от роду. Неправильно сказано – умерла. Леночка свела счёты с жизнью с помощью большого количества принятых таблеток. Что это были за таблетки, ведомо было лишь ей да судебно-медицинской экспертизе.
Парень, с которым гуляла Леночка в свой последний перед смертью год, был породистым красавцем, и соседи недоумевали, как польстился он на эту невзрачную девушку. Решено было, что, наверное, он покусился нa (никем, правда, не виданное и никем не пересчитанное) богатство! Ведь Равкины были евреями, пусть инженерами, но известно – все евреи богатые!!! А парень-то был – самым, что ни на есть, русским!
Все осуждали его. И, когда он явился на похороны с белой розой в руке, то дружно постановили: видно, обесчестил девку или, того хуже, обрюхатил.
Однако, Леночку похоронили во всём белом, точно невесту, и Леночкин дед Авраам Борисович как будто обмолвился кому-то, что экспертиза подтвердила её девственность.
Случилось это незадолго до Троицы, и тогда одна из «подъездных» старушек заказала панихиду по рабе Божьей девице Елене, ведь только перед Троицей и можно поминать самоубийц. «Ничего, – рассуждала старуха, – что Леночка – еврейка. Там, наверху, в сонмище душ, национальностей нет! А девушка была воспитанной, вежливой, доброй, не то, что другие, – даром, что наши, христиане вроде…»
Так исчез из мира единственный побег, который выпустил в Будущее Равкинский род.
Костлявая с косой, как будто чего-то напутала, неправильно, вне очерёдности, выкашивая Равкиных.
После Леночки, ополчилась «она» на её отца – Лёню Равкина, находившегося в разводе с первой женой, матерью Леночки. По сути, за год до смерти Леночка лишилась и отца, ушедшего к молодой женщине, и матери, болезненно переживавшей уход мужа, замкнувшейся в самой себе. Лёня Равкин был настолько увлечён своей молодицей, что и начало болезни своей пропустил. А даже, если б и заметил, то тоже ничего поделать нельзя было бы. То была одна из редко встречающихся в человечестве болезней. Может быть, потому что Лёня был чистокровным евреем, она и пристала именно к нему. Как известно, иногда евреи заболевают очень-очень редкими болезнями, а некоторыми – болеют только они!
